Изменить размер шрифта - +

— У него не было выхода: диабет, слепота, невозможность в таком физическом состоянии сражаться… — кинулась защищать Маша.

— Все равно это грех: Бог дал, Бог взял… Таков высший закон.

— Не нам судить его, мамочка. Самого любимого, близкого…

— А как жить… без самого близкого и любимого?

— Не знаю, мама.

— И я не представляю себе.

Они вновь вцепились друг в друга. И тоже почти беззвучно, без слез. Им необходимо было ощутить свою неразрывность. «Надолго ли это? Надолго ли? — холодел внутри у Маши вопрос. — «Будьте и вы неразлучны. Это мое завещание». Если б он знал… Как я смогу быть с ней неразлучна? И она со мной… Как?!»

Полина Васильевна вновь первой пришла в себя. И молча дала слово не позволять себе больше взрываться. Но письмо прочла и второй раз, и третий… Душой и мыслями она не могла вынырнуть из этого текста.

— Мы обязаны отмолить его грех, Машенька. Смертный грех!

Полина Васильевна низко склонилась над прощальным письмом. Но Маша от того, последнего, письма ее отвлекла:

— За три минуты до полуночи муж поднялся и произнес тост…

— Что он сказал?

— Я слово в слово запомнила. И про себя повторяю! «Пусть этот Старый Новый год будет молодым. Старость хороша, если она не сдается. Молодость и здоровье… Это мой тост!» Мне сразу показалось, что он хотел сказать «мой последний тост».

— Последнее письмо… Последний тост… — проговорила Полина Васильевна.

— Вот еще… — Маша протянула маме бумажную салфетку с резными краями.

Острым, неведомым Полине Васильевне почерком, словно второпях, было набросано: «Вашему столу — от нашего! В знак покаяния. Парамошин».

— Что это значит?

— Парамошин прислал нам бутылку шампанского. В самый канун новогоднего часа. Испугался «четвертого человека в стране», о котором ты знаешь. Я одной тебе рассказала. До обалдения испугался. Готов был каяться, ползать… Пришел раньше всех и шатался, бродил по пустому залу, чтобы узнать, где мы сидим. Не хочет окончательно терять «перспективу». Зубами в нее вцепился, когтями.

— В зале был Парамошин?

— Был. Он в приятельских отношениях с директором той дачи. Обожает дружить с начальниками и директорами… Я отослала бутылку обратно. Муж запил яд боржомом. — Она встала и прошлась по крохотной маминой келье. — Про яд я следователю сказала. Но уверила, что его, бесцветный и лишенный запаха, подсыпал в стакан Парамошин. И про шампанское сообщила, как о коварстве и обмане. И про салфетку. Следователь принял решение обвинить Парамошина в предумышленном убийстве. Только в этом мое утешение: пусть и его обволокут слухами. Пусть и он потерзается… Я бы сама четвертовала его — и ни минуты не пожалела: из-за него все оскорбления, диабет, слепота… и смерть. Из-за него!

— Но у следователя будут неприятности. И очень большие. — Полина Васильевна сразу забеспокоилась о чужой судьбе. — Следователь с твоих слов направил расследование по ложному следу. Симпатичный он человек? Или просто доверчивый?

— Это Митя Смирнов. Ты помогла ему когда-то поступить в институт.

— Митя Смирнов? Не припоминаю.

— Он ходил на твои лекции, хоть официально у тебя не учился. Не учился, но выучился… Уровень порядочности равен уровню его неустроенности буквально во всем: сын «врагов народа», сестра с костным туберкулезом и сам очень болен.

Полина Васильевна так затянулась, будто вобрала в себя средство, обезболивающее совесть.

Быстрый переход