Однажды настал апрель, а дедушка Хисаси не пришел в школу, чтобы увести Арату навстречу их новой мужской тайне. В класс посреди урока пришел папа. Только лицо у него было совсем не лукавое и веселое, как у дедушки Хисаси. Скорее, напуганное лицо.

— Ты уже большой мальчик, Арата! Это трудно понять, но ты должен…

Папа странно дышал.

— Ты знаешь, что дедушка Хисаси очень старенький. Ему уже 89 лет, а может, и больше… Бабушка Тидзу — ты ее даже не знал — умерла двадцать три года назад. Теперь пришла очередь…

Папа запнулся.

— Дедушка умер? — еле выговорил Арата. Слова почему-то перестали слушаться.

— Нет. Но он скоро умрет.

Папа смотрел не на Арату, не в сторону, а куда-то в никуда.

— Врачи сказали, что это случится сегодня. Или завтра. Ему очень плохо, и к нему не пускают никого. Но врач Кобаяси-сан сказал, что дедушка иногда приходит в сознание и зовет тебя.

Из сказанного отцом Арата сначала осознал только то, что из всех членов их большой семьи дедушка Хисаси хочет видеть его, Арату. И глубоко-глубоко внутри себя даже загордился. Но не успевшей родиться гордости помешало постепенное осознание прочих отцовских слов — дедушка умрет.

— Я понимаю, это очень трудно — в первый раз увидеть, как умирает человек. Но ты мужчина.

Отец все мял и мял в руках шляпу, не зная, куда ее деть.

— Ты Ямаока. Как дедушка и как я…

В больнице Арате дали халат, который был ему ужасно велик, и папа повез его на лифте. Арата хотел нажать на кнопку, но не знал, на какую — в лифте почему-то не было кнопок с номерами 4 и 9. Папа сказал, что в больнице никогда не бывает таких этажей: «Слишком плохая ассоциация». Арата вспомнил, как когда-то дедушка рассказывал о тайном смысле чисел — четверка ассоциируется со смертью, а девятка с несчастьем.

Они доехали до этажа с номером десять, который на самом деле был всего лишь восьмым. Кобаяси-сан встретил их у лифта и повел Арату по длинному коридору вдоль ряда одинаковых белых дверей. Наконец он остановился у одной из них, с номером 1007, и открыл ее.

Арата даже не понял, что на кровати лежит дедушка. Утыканный кучей проводков, подключенный к системе дыхания, дедушка казался не более живым, чем мумия мамонтенка Димы.

— Ты можешь сесть рядом с ним, — Кобаяси-сан указал на стул. — Ямаока-сан приходит в себя ненадолго. Главное, не пропустить момент.

Кобаяси-сан указал на кнопку.

— Если он откроет глаза, срочно вызывай медсестру или меня.

Арата сел на указанный стул и стал смотреть на дедушку. Ничего не происходило. Только глухое гудение приборов и хриплое дыхание дедушки через трубку.

Арата не знал, сколько времени прошло, — оно вдруг потерялось, время. Растянулось в тугую резинку, похожую на ту, в которую девочки играли на переменке в школе, чтобы потом вдруг сжаться в тугой клубок.

Сколько он просидел в палате, заснул или все привиделось ему наяву, Арата не понял. Но ему ясно представился цирк. Только вместо клоуна на манеже дедушка. В тех же широких штанах-клеш с нашитыми цветочками и в желтой майке. Он достает из груди сердце, и сердце — не понарошку, как у русского клоуна, а по-настоящему — бьется на его ладони. Синевато-красный мешочек, сжимающийся в такт — тук-тук.