Их общее ведомство не могло не заниматься прогнозами развития ситуации в стране. По одному из вариантов влюбленный в Лилю бунтующий ныне партийный чин вполне мог оказаться на недоступной даже ее воображению высоте. А мог и не оказаться. Надо было рисковать — либо панна, либо пропала. И она рискнула.

Занятия лечебной физкультурой, теннисом и плаванием в сочетании с саунами и массажами новоявленному оппозиционеру были резко увеличены, чему способствовала недавняя его травма. А молодая (по сравнению с ним) врач-тренер, умеющая вовремя подарить идею, выдать неожиданно полезную информацию, организовать закрытую встречу, стала настолько незаменимой, что набирающий силу оппозиционер начал даже подумывать, не развестись ли со своей ненужной женой и не жениться ли вновь.

От развода отговорили те, кто в скором будущем составит стройные ряды политических пиарщиков. Электорат неоднороден, большинство голосующих — женщины средних лет, не стоит давать им повод думать, что с ними вы можете обойтись так же, как с законной супругой. Так Лиля стала серой кардинальшей. Законная супруга, бочком протискиваясь в комнату, где за полночь засиживался ее муж в обществе молодой тренерши, получала в свой адрес лишь поток матерной брани — выразиться по-русски муж всегда умел.

Сбивающиеся в стаю сподвижники лебезили, выстилались перед «пассией Самого», и это «выстилание» принимало неприличные размеры. Лиля достигла пика влияния: роль первой, если не явно, то тайно первой женщины этого стремительно теряющего масштабы и названия государства была закреплена за ней.

Въезжая в дни съездов и инаугураций в Кремль, осторожно, чтобы не свезти каблуки, ступая по брусчатке Ивановской и Соборной площадей, Лиля чувствовала себя королевой. Ее ничуть не удручало, что глазеющая на кремлевские достопримечательности толпа не столбенеет при ее появлении. Тайная власть была слаще, чем власть явная. Она знала, что только особо посвященные показывают ее друг другу, за спиной обсуждают вкус Самого и пытаются определить, насколько сильна та ночная кукушка, которая дневную перскукует.

Ближайший сподвижник Самого, которого Лиля знала еще как сотрудника главного управления охраны, как-то пообещал ей царский портрет. И, усадив в Грановитой палате, притащил туда девочку-фотографа. Лиля поморщилась — более опытных мастеров, что ли, нет, — но сподвижник, которого все звали «дядей Женей», осадил.

— Ты на внешний вид не гляди. Во-первых, тезка моя совсем не школьница, у самой сын уже в школу ходит. Во-вторых, сфотографирует так, что Мусаэлянам с Лизуновыми и не снилось.

Пока маленькая фотографша примерялась к сложному свету Грановитой палаты, меняла объективы и насадки, готовила кресло, в которое требовалось усадить нежданно свалившуюся на ее голову неизвестную модель, Лиля откровенно разглядывала ее. Разглядывать, собственно, было нечего. Потертые джинсы, жилетка с кучей набитых чем попало карманов, за которой никакого женского естества не разглядишь, не знающие ухода коротко стриженные волосы — мальчик, да и только. Но что-то в этой странной фигуре задевало. Лиля почему-то вспомнила Иру. Сестра была такой же по-детски хрупкой, с такими же глазами — вроде бы она и здесь, с тобой, и в то же время где-то бесконечно далеко, где кроется тайна, которую никогда тебе не постичь. Проживи Ирочка еще, вдруг и она стала бы такой же — резкой, чуть погасшей? Лиля никак не могла привыкнуть к тому, что Ирочка была в ее жизни всего пятнадцать лет, а без нее прошло уже двадцать. И теперь она сама намного старше сестры.

Так невольно мысли о сестре слились в подсознании с видом этой маленькой фотографши. И долго еще потом, замечая по ходу съездов и прочих пафосных мероприятий эту обвешанную фотокамерами и нагруженную тяжеленными кофрами фигуру, Лиля вновь начинала думать о сестре и о неродившейся племяннице, которая теперь была бы уже невестой.