Я эти фамилии знал: их все в России знают, кто знает хоть что-то.
Самая главная российская фамилия не звучала.
Император с Захарченко так и не увиделся, ни разу.
Всё, что было между ними за четыре года войны, — один звонок. Короткий, менее минуты. Человек с той стороны незримого провода (с той стороны реальности) задал какой-то, не самый важный, но человеческий вопрос, — выслушав ответ, коротко сказал: «Работайте».
Всё свелось к этому слову. Можно было б его положить на мелодию и петь: в нём содержалась великая сила благословения.
Донбасские люди не могли иначе относиться к верховному, чем так, как относились: с замиранием сердца. От него в прямом смысле зависела их жизнь.
Они знали: если он отвернётся — их придут убить.
Сотрут в порошок, порошок сдуют со стола.
Но пока император на них смотрит, или хранит их образ даже на периферии зрения, — донбасские имеют терпкий, еле пульсирующий шанс однажды победить.
Боец с нашего батальона, позывной — Злой, сказал как-то про императора: «Вот бы его увидеть! Просто на него посмотреть! хотя бы минутку!» — я оглянулся по сторонам, оглядел бойцов, слышащих нас: нет, ни у кого и намёка на иронию не было на лице, хотя потешались эти грубые, смелые люди над чем угодно, над самым святым.
Но не над этим.
Глава, Батя, — был частью своего народа, и все общие иллюзии (и не иллюзии) — разделял.
Оттого его непонимание было таким болезненным, детским: если император столь велик — отчего он не расслышит то, что кричат отсюда?
Нет, даже не о войне — войну донецкие готовы были тащить и дальше, — зов был о другом.
Все годы донецкой герильи шла невидимая для большинства, но беспощадная давка: республика навоевала себе многое, от огромных заводов до копанок, и не желала делиться ни с кем — но от неё требовали, чтоб делилась.
Возвращаясь из Москвы, Захарченко из раза в раз матерился и закипал:
— …я им говорю: предлагайте мне российского олигарха хотя бы! Что вы мне киевского навяливаете! У вас своих нет? К чёрту мне украинские?
Звучала обычная малороссийская фамилия — поначалу я на неё даже не реагировал; у одной известной актрисы была такая же: Гурченко, что ли, или как-то так. Этому, как его, «Гурченко» отдельные кремлёвские распорядители отчего-то желали передать, передарить то, за что здесь — умирали.
Не в тот раз, а в другой, раньше, Захарченко, словно вдруг разом утерявший надежду на справедливость в переговорах с империей, поднял на меня глаза — мы сидели за столом, вдвоём, в донецком ресторанчике, была ночь, — и попросил (никогда ни до этого, ни после ни о чём другом меня не просил):
— Заступись за нас?
Иногда по утрам мы с моей личкой завтракали в ресторане «Пушкин».
В личке попарно работали четыре бойца: Граф, Тайсон, Шаман, Злой; они менялись каждую неделю.
В республике ежемесячно случалось по два, по три покушения на первых, вторых, третьих лиц. Каждые два, три месяца покушение — удавалось; но не обо всех говорили.
Получали непонятно откуда явившуюся пулю, подрывались (возле казармы, по дороге к дому, в самом доме), пропадали, а потом находились в ближайшем палисаднике порезанными на куски самые разные персонажи: знаменитые командиры, порученцы по особым вопросам, даже после гибели не нуждавшиеся в огласке заезжие офицеры, просто близкие к Бате люди. Близких пропалывали осознанно.
И всё равно Донецк заново расслаблял маревной, умиротворяющей своей внешностью — опять и опять казалось, что всё плохое уже случилось… разве возможно в такое лето умереть. Ладно ещё осенью, зимой, ладно, пусть даже весной, — но летом-то?. |