– Я долго думал, с чем придти к вам, и вот решил... – сказал он, как бы извиняясь.

– Наоборот, это очень даже хорошо, – проговорила Долли с той непринужденной снисходительностью, которую приобретают дамы, всю жизнь работающие во всевозможных общественных комитетах. – Кофе пить скучно, если его нечем закусить. Но давайте сначала пройдем в дом.

Когда Слайдер проследовал за хозяйкой в переднюю дверь, первое, что он испытал, находясь в доме своего бывшего шефа, было ощущение, что в нем как-то по-особому пусто и безмолвно. А еще здесь пахло воском для мебели с лавандовой отдушкой, пахло коврами, расстеленными на полу в комнатах, в одной из которых, наверно, было жарко от светившего прямо в окно солнца, а в другой раздавалось мерное тиканье часов. Слайдеру вспомнилось, что примерно такое же впечатление производил на него в детстве его родительский дом, когда он вдруг возвращался в него из школы раньше обычного. И всякий раз знакомое до мельчайших подробностей жилище представало перед его удивленным взором в каком-то совершенно неузнаваемом виде, как будто он заставал его в момент неведомой никому метаморфозы.

Так же, как снаружи, дом Диксона все годы, прошедшие с момента его постройки, оставался и внутри, можно сказать, virgo intacta: никаких сломанных перегородок, перестраиваний или пристраиваний, перемещений каминов и дверных проемов. В доме было много хорошей, дорогой мебели, но вся она отвечала вкусам двадцатилетней давности. Качество и стиль внутреннего убранства говорили о том, что каждая покупка делалась после того, как тщательно продумывались все детали, и раз привезенная и установленная вещь с места уже не сдвигалась. Потому что Долли Диксон меньше всего была склонна к бесконечным перестановкам мебели, переклейке обоев и перепланировке комнат, которыми так одержима была Айрин. Ее дух пребывал в мире с окружавшими ее предметами.

Миссис Диксон пригласила Слайдера пройти с ней в кухню. А там все в этот момент буквально сияло от бившего прямо в окно солнца. Но даже при таком ярком освещении Слайдер нигде не заметил даже самых незначительных следов грязи. Вся мебель и кухонное оборудование, казалось, были такими же новыми, как в день их установки, несмотря на то, что с тех пор прошли уже годы и годы, о чем можно было догадаться хотя бы по тому, что стоявшая на своем первоначальном месте кухонная плита уже давно нигде не встречалась, а кремовые и зеленые керамические плитки, которыми были облицованы стены, со времен войны вообще уже больше не выпускались. Дверь в сад была открыта, и через нее этот чрезвычайно ухоженный зеленый оазис казался таким безупречно красивым, что его вполне можно было принять за живописное полотно круговой панорамы. Слайдер устремил свой взгляд на опрятный зеленый газон и утопавшие в цветах рабатки, чтобы только не видеть лишний раз стоявшие на деревянной решетке возле мойки маленький кофейник и одну-единственную тарелку, которые неизбежно наводили на мысль о том, как, должно быть, невесело на душе у недавно овдовевшей женщины, когда она в полном одиночестве сидела на кухне за своим скромным завтраком. Но, кроме этих двух предметов, здесь было множество других деталей, которые говорили о незавидном положении миссис Диксон, оставшейся доживать свой век в доме, где, кроме нее, не было ни одной живой души. Слайдер мысленно поставил себя на ее место, и ему сделалось как-то не по себе.

– Ваш сад выглядит просто замечательно, – сказал он.

– Пока что мне удается поддерживать его в таком состоянии. – Положив в сторону перчатки, она взяла со стола чайник и подставила его под кран.