В бешенстве выхватив из рук матери записку, в которой девушка сообщала номер своего московского телефона, Алексей рявкнул на Наталью, пытавшуюся обратить его внимание на очередные деликатесы домашней кухни, и вышел из палаты. В этот же день он добился, чтобы его выписали из больницы, и попытался сделать все, чтобы вычеркнуть из сердца девушку с зелеными глазами. Он изматывал себя работой, сутками не выходил из леса. Возвращаясь домой, он валился с ног от усталости, отмокал в ванне, а потом долгие часы не мог уснуть, вновь и вновь перебирая в памяти все, что они пережили вместе.

Он помнил, что изорвал записку на части, но однажды обнаружил ее на письменном столе, тщательно склеенную и разглаженную утюгом. Конечно, он демонстративно, на глазах у матери, разорвал ее вновь и выбросил в мусорное ведро.

Мать, видя его состояние, не упоминала о Лене.

Она тоже сильно переживала, что соседка не попрощалась с ней лично, а обошлась запиской. С Максимом Максимовичем перед отъездом она встретилась, но он также терялся в догадках, почему его дочь слышать не хочет об Алексее.

Мать уехала через неделю после Гангутов, и вскоре Алексей получил от нее маленькое письмо, в котором не было ни слова о Лене и Максиме Максимовиче. Очевидно, они не горели желанием продолжать поселковые знакомства.

Однажды вечером он подошел к телефону и долго смотрел на диск, но так и не набрал Ленин номер. С тех пор это стало своеобразным ритуалом: он подходил к телефону, какое-то время смотрел на него, но не решался позвонить. Он неоднократно прокручивал в голове различные варианты разговора, но они так и остались невысказанными…

Алексей бросился в ванную, спохватившись, что не закрыл краны, и в последний момент успел предотвратить потоп: вода была уже вровень с краями ванны.

Приняв ванну, Алексей надел свой старенький халат, оставшийся еще со студенческих времен, и вышел на кухню. Поставил на плиту чайник, опять подошел к телефону, решительно снял трубку и, не раздумывая больше ни минуты, набрал номер, который без запинки мог повторить в любое время суток в любом состоянии.

Трубку взяла женщина, и Алексей удивился своему внезапно севшему голосу.

— Алло, вы не могли бы пригласить к телефону Лену?

— Это вы, Терман? — вежливо осведомился голос. — К сожалению, Лены еще нет. Она будет часа через три. Если вам не трудно, перезвоните попозже.

Не попрощавшись, он медленно положил трубку.

Выходит, милиционер уже отсвечивает в столице. Но если ему вежливо предлагают перезвонить попозже и до сих пор обращаются на «вы», значит, Лена пока не вышла за него замуж.

На бегу Алексей сбросил халат, переоделся в легкий светлый костюм, выскочил на лестничную площадку, тут же вернулся, вспомнив, что не списал ее адрес с календаря. На кухне засвистел чайник, и он, чертыхнувшись, помчался выключить плиту.

Такси он поймал сразу и через двадцать минут входил во двор старого дома в центре Москвы. Двор густо зарос сиренью и акацией. Он подошел к подъезду, и непременные старушки на скамейке окинули его придирчивым взглядом, когда он спросил, здесь ли проживают Гангуты.

Гангуты проживали здесь, на третьем этаже. Бабули с любопытством проводили взглядом высокого молодого мужчину, который, получив необходимую информацию, в подъезд почему-то не пошел, а направился к детской площадке и, присев там на краю песочницы, закурил.

— Чегой-то он? — спросила одна из кумушек, в недоумении уставившись на подружек.

— Он, наверное, к Максимычу.