Мы пошли обратно по тенистой стороне Ройял-стрит туда, где оставили машину позади устричного бара. По дороге я заглянул в маленькую бакалейную лавку, в которой было темно и прохладно. Здесь над головой вращал деревянными лопастями вентилятор, пахло бананами, кофе, сыром и древесиной от больших дощатых ларей, полных винограда и слив. Купив газету «Таймс-Пикаюн», я по дороге раскрыл ее на спортивной странице.

— Сегодня вечером вы все хотите пойти на гонки? — спросил я.

— Забудь про гонки. Давай встретимся с испанцем. Сначала расскажем обо всем капитану, а потом пойдем к парню домой и слегка затянем ему галстук.

— Нет, не стоит так спешить.

— К черту, единственный способ не дать разболтаться этим ребятам — держать их на коротком поводке. В данном случае мы хотим добиться, чтобы парень усвоил, что это касается конкретно его. Мы достанем его прямо в гостиной.

— Я понимаю, Клит, но хорошо было бы еще знать, когда лучше будет вытащить его из берлоги. Иди развлекайся и ни о чем не беспокойся. Никуда он не денется.

— Что-то ты отстал от жизни. Говорю тебе, тот парень — недоумок. По сравнению с ним это животное Диди Джи — чистый архиепископ.

— Черт побери! — выругался я.

— В чем дело?

— В следующий раз поедем обедать на твоей машине.

— Почему?

— Потому что мою сейчас вон тот эвакуатор увезет.

* * *

Фонари мягко светились на поверхности озера, когда я зашел вечером в свой плавучий домик переодеться. На берегу виднелись пальмы и кипарисы, гнущиеся от ветра с залива. В воздухе снова пахло дождем. Дома я всегда чувствовал себя спокойно и очень одиноко, и сейчас меня даже удивляло, что это самонадеянное ощущение уединения, эти минуты собственной безмятежности не были обманчивой прелюдией к очередному бурному периоду моей жизни. Может, это был краткий миг самолюбования. Крепкое, поджарое тело, загорелая кожа, старый шрам от удара палкой с металлическим наконечником — «пан-джи» — на животе, похожий на змею с перебитым позвоночником. Волосы и усы щеточкой все еще были черными, как чернила, лишь над одним ухом торчал белый клок, и я каждое утро убеждал себя, что одинокая жизнь — признак молодости и успеха, а вовсе не возраста и неудач. Темно-лиловые облака сгрудились на горизонте с южной стороны залива и подрагивали в душном мареве.

Этим вечером я сидел один на гонках и смотрел все с той же упоительной безмятежностью на освещенный трек, на влажную землю, выровненную граблями, на поблескивающую подстриженную траву в центре поля. Я впал в странную эйфорию, от которой чуть ли не цепенело все тело. Подобное состояние я испытывал, когда после двухдневной попойки у меня начиналась белая горячка. В такие моменты я становился всеведущим, и сейчас, сидя в своем белом летнем костюме под яркой дуговой лампой, я сорвал куш за три угаданных места и за двух победителей в заезде. Румяные, как персики, официантки в здании клуба подали мне очищенных креветок со льдом, омара и бифштекс и, напрасно виляя бедрами, унесли испачканную салфетку и тарелку с кровавым соком от бифштекса.

Кто-то однажды сказал мне, что самое большое желание игрока — узнать будущее — в конце концов сведет его с ума. В этот теплый летний вечер по дороге домой, когда луна испещрила мерцающими следами все озеро, а светлячки ярко горели на пальмах и дубах, я ощутил внутри себя легкую дрожь, походившую на тихий гул маленького хрусталика или почти неслышную вибрацию гитарных струн — нечто похожее на трагический пророческий дар Кассандры. Я старался списать это на застарелые страхи алкоголика, которые слепо толкались в подсознании. Но победителя тотализатора обычно мало заботят собственная безопасность или оттенки лунного света.