— Нет.

— Да. Оторвите это от себя и взгляните на свету. Он попал в плен в окрестностях Пинквилля, и его заставили заминировать те рисовые поля. А потом люди сержанта Келли подорвались на этих самых минах на пути в Май-Лай.

Он положил апельсин и нож на стол. Ладони плашмя лежали на столешнице. Глаза часто моргали, а на шее было видно, как пульсировала кровь. Кожа с ровным, глубоким загаром была покрыта солнечными бликами от лучей, проникающих сквозь крону дуба.

— Я извинился перед вами. Я глубоко сожалею о том, что с вами случилось. Но вы не имеете права так поступать.

— Вы знаете, что с ним сделали?

Край одного синего глаза задрожал.

— Да.

— Они сунули его головой в клетку с крысами.

— Я знаю. Он не любил армию. Собирался поступить в медицинскую школу. Но он никогда ничего не боялся.

— Держу пари, что он был прекрасным молодым человеком, генерал. Один мой друг с Мэгезин-стрит знал его. Сказал, что ваш сын был первоклассным парнем.

— Я больше не хочу говорить об этом, если не возражаете.

— Хорошо.

— Ваш начальник... вы говорите, он хороший человек?

Он взял апельсин и рассеянно срезал с него кусочек кожуры.

— Да.

— Он позаботится, чтобы вас восстановили?

— Возможно.

— Уверен, что он человек, который держит свое слово. Через сколько времени они придут сюда?

— Сегодня, завтра. Кто знает? Зависит от того, кто примет на себя юрисдикцию. Почему бы не пойти им навстречу?

— Мне кажется, не стоит.

— Вам следует знать, что сейчас они уже взяли Уайнбюргера. Он продаст вас за несколько пенни.

Он зажег сигарету. Дым клубился вокруг мундштука. Он перевел взгляд на тени деревьев.

— Ну что ж, похоже, это не в вашем стиле, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Сейчас я уйду. Почитайте о святом Иоанне Крестителе. Это будет долгая ночь, генерал. Не старайтесь пережить ее, принося извинения. Там хорошо обращаются с джентльменами, но мертвых ценят мало.

Я пошел обратно на остановку трамвая на Сент-Чарльз-авеню. Раскидистые дубы затеняли дорожку для прогулок, ветер шелестел газетами в киосках на перекрестках. Трамвайные пути цвета меди блестели и слегка подрагивали под тяжестью грохочущего вагона, который был еще далеко. Ветер был сухой, пыльный, длинный жаркий день догорал, и в воздухе едко пахло паленым, когда провода искрили над проходящими трамваями. Над головой, тускло поблескивая паром, плыли облака, пришедшие с залива, оттуда, где солнце уже погружалось в темно-пурпурную грозовую тучу. На остановке рядом со мной ждала трамвая пожилая черная женщина с цветастым зонтиком, перекинутым через руку.

— Вечером будет сильный дождь, — сказала она. — Сначала всегда жарко и ветер сильный, потом как будто рыбой запахнет, а потом над моим маленьким домиком начинает молния скакать.

Она улыбнулась своей шутке, взглянув на меня. Я помог ей зайти в трамвай, полный чернокожих, которые работали в обслуге в Гарден-Дистрикт. Мы сели рядом на деревянное сиденье на задней площадке вагона, и он, гремя, поехал под деревьями вдоль прогулочной дорожки, мимо витых железных балконов, придорожных кафе, стоявших перед гостиницами, зелено-голубых лужаек, на которые теперь легли полосатые тени, мимо крылец с мраморными колоннами, где офицеры Конфедерации, привязав лошадей, когда-то распивали бурбон со своими дамами. Над заливом послышался долгий раскат грома, похожий на залп старинной пушки, стреляющей затухающей серией. Чернокожая дама в замешательстве покачала головой и громко цокнула языком.