Я встал из-за стола и, отложив в сторону протоколы, прошелся по кабинету. В этом году из-за некалендарных холодов начали раньше топить. В кабинете было жарко. Я встал на стул и открыл форточку – в комнату хлынул холодный воздух. Не слезая со стула, я всей грудью вдыхал свежую морозную струю. «Простужусь,– мелькнула у меня мысль.– Ну и черт с ним!» Как хорошо было бы посидеть дома, попить чай с малиновым вареньем, поиграть с сынишкой в шахматы! Сашка, несмотря на свои одиннадцать лет, в последнее время все чаще и чаще стал меня обставлять, да и не мудрено – ходит во Дворец пионеров, в шахматную секцию, выучил такие заковыристые слова, как «эндшпиль». А отец за всю свою жизнь освоил всего одну шахматную премудрость – киндермат. Офицером и ферзем – не густо!

Я спрыгнул со стула и вновь зашагал по кабинету. Не знаю почему, но, когда у меня что-то застопоривалось в делах, на ходу думалось лучше.

Выходит, что в тринадцать тридцать, вернее, в тринадцать тридцать семь, если верить часам убитого, Горбушин не мог его сбить. Но почему он не сказал о том, что заезжал к Брызгаловой? И Гущина, и Клава отрицают встречу с Горбушиным после происшествия; если они искренни в своих показаниях, то о сговоре не может быть и речи. Я позвонил дежурному и попросил срочно, через московских товарищей, связаться с редакцией радиостанции «Маяк» и выяснить, что передавали в интересующий меня день перед проверкой времени в 14 часов. Может быть, здесь появятся разногласия. Пока что у меня нет оснований для опровержения показаний Гущиной и Брызгаловой.

Я еще раз подумал, что прокурор прав: чем глубже я вникал в дело Карпова, тем больше находил в нем неожиданностей. В дверь постучали, и дежурный по райотделу ввел в кабинет Горбушина. Михаил остановился на пороге, нервно комкая в руках черную каракулевую шапку с кожаным верхом.

– Проходите, садитесь,– приветливо, как старому знакомому, сказал я ему.

Горбушин, тяжело вздохнув, сел. По лицу Михаила было видно, что последние дни не прошли для него даром – он сильно осунулся, глаза запали и лихорадочно блестели. Я тоже сел и, как бы между прочим, спросил:

– Как назвали дочку?

– Зоя,– машинально вырвалось у Горбушина.

– Сами решили или Тамара? – тем же дружеским тоном осведомился я.

– Тамара. Я хотел Ниной назвать.

– В честь Нины Николаевны?

Михаил испуганно посмотрел на меня, услышав имя матери; он явно не понимал, к чему я клоню.

В это время я вынул из сейфа его показания и неторопливо прочел их вслух.

– Вы подтверждаете, что все записанное здесь с ваших слов является правдой?

– Да, подтверждаю.– Михаил стиснул руки и, взглянув на меня, добавил: – Могу дать любое слово.

– И соврать,– в тон ему подхватил я.– Почему вы не сказали, что заезжали в этот день к Клаве Брызгаловой?

– К какой Клаве? – Михаил даже привстал со стула, лицо у него побледнело, на лбу выступил пот.– К какой Клаве? – надрывно повторил он.– Никакой Клавы я не знаю!

– Опять обман.– Я снял трубку и попросил пригласить ко мне свидетельницу Брызгалову.

До прихода Клавы Горбушин сидел ссутулясь, опустив глаза.

Когда девушка вошла в кабинет, он вздрогнул, искоса взглянул на нее и снова уставился в пол.

– Гражданка Брызгалова, знаете ли вы этого человека?

Клава молча, в знак согласия, кивнула.

– Кто он?

Девушка молчала.

– Назовите его имя, фамилию…– как можно мягче снова спросил ее я.

– Горбушин, Михаил,– еле слышно сказала Клава и, сделав паузу, добавила: – Учились вместе.