Кригер с усмешкой, спокойно наблюдал за мной. Он не стукнул кулаком по столу, не закричал, нет, он просто смотрел и улыбался. Когда мой запал кончился, я в изнеможении опустился на табуретку.

– Все? – по-прежнему не повышая голоса, бесстрастно осведомился Кригер.– Как же тебе не стыдно? В твоем возрасте иметь такие нервы. Ай-ай! – Кригер укоризненно покачал головой.– Ну и дураки же твои руководители, разве можно такому сопляку доверять серьезные вещи? А я хотел спасти тебя. Ты понимаешь, где ты находишься? И почему здесь находишься? Объясняю.– В голосе Кригера зазвучали металлические нотки.– Здесь гестапо. Ты задержан как вражеский разведчик. Ты знаешь, что такое гестапо? Думаешь, здесь поругают и отправят домой, к маме?– Кригер вышел из-за стола, подошел ко мне и положил руку на плечо.– Ах, дурачок ты, дурачок, не веришь, что я хочу тебя спасти? Думаешь, я тебя обманываю? Сейчас я тебе покажу, как здесь поступают с теми, к кому я отношусь плохо, а потом вернемся к нашему разговору.

Так я попал на допрос девушки-радистки. Очнулся я от того, что кто-то больно хлопал меня по щекам. Девушка уже не кричала – она лежала на цементном полу, широко раскинув руки, и из ее рта вместе с дыханием вырывался тяжелый, надсадный хрип. В дверях камеры стоял улыбающийся Кригер.

– Пойдем-ка ко мне,– как ни в чем не бывало сказал он.– У тебя действительно паршивые нервы.

Но не успел я выйти в коридор, как приступ неудержимой рвоты буквально потряс все мое тело. Раздавленный и потрясенный, согнувшись в три погибели, я стоял, прислонившись к шершавой стене, не в силах сделать ни единого шага.

– Поговорим утром,– брезгливо глядя на меня, сказал Кригер и, добавив что-то по-немецки дюжему фельдфебелю, неторопливо зашагал по коридору.

Фельдфебель дал мне еще пару оплеух, а затем схватил за шиворот и грубо поволок в противоположную сторону. Дойдя до конца коридора, мы спустились вниз по узенькой лестнице без перил. Я почувствовал сырой и затхлый подвальный запах. Вдоль коридора, освещенного тусклой лампочкой, одетой в металлическую сетку, тянулся ряд дверей, обитых листовым железом. Отомкнув одну из дверей, фельдфебель втолкнул меня в камеру. Я снова потерял сознание. Очнулся на рассвете. В камере не было ничего, кроме охапки прелой соломы. При тусклом свете, пробивавшемся в маленькое зарешеченное оконце, я заметил надписи, сделанные на стенах. Надписей было много: это были прощальные слова узников, сидевших здесь до меня. Некоторые из них были сделаны кровью.

«Живым мне отсюда не выбраться»,– мелькнула мысль. Но, как ни странно, эта мысль не вселила в меня чувства страха: после всего виденного и пережитого мной овладело тупое безразличие. Нестерпимо хотелось пить, и это единственное нехитрое желание полностью охватило меня. Мне все время мерещилась вода, какой торговали на всех перекрестках Солониц до войны, шипучая газированная вода.

За стакан простой чистой газировки, с белыми пузырьками, я готов был отдать сейчас все, что угодно…

С лязгом отворилась дверь, и в камеру втолкнули мужчину в разорванной рубахе. Мужчина, застонав, неловко опустился на солому.

– Мерзавцы,– процедил он сквозь зубы,– все печенки отбили! Эй, паренек,– повернулся он ко мне,– помоги-ка.

Я подскочил к нему и в нерешительности остановился, не зная, чем ему помочь.

– Переверни меня на бок, только осторожнее,– попросил мужчина, сморщившись от нестерпимой боли.– Крепко они меня отделали, по-научному.

– За что они вас так?

– За что? – Мужчина невесело усмехнулся.– Это тебе знать не стоит.– Он внимательно посмотрел на меня, а потом спросил: – Ты, часом, не знал дядю Ефрема?

– Нет,– невольно вырвалось у меня.