Кожа ее покрылась мурашками, тело напряглось. И, словно этого было недостаточно, заработала обратная связь. Подлинные ощущения Мэри Фрэнсис передавались на экран ее виртуальному изображению. У ее копии свело живот, а соски отвердели и резко выдались вперед на обдуваемой ветром груди. Она едва заметно поежилась.

– Не можешь понять, нравится тебе или нет? – мужчина рассмеялся. – Не волнуйся, решать будешь не ты. Значение имеет только одно: нравится ли мне.

Мэри Фрэнсис поняла, что шок имеет вкус. И гнев тоже. Этот вкус был резко кислым и острым, незнакомым прежде. Ее не удивило, что ему нравится вгонять в смущение людей. Она прочла это в его глазах, еще когда увидела по телевизору. Женщины ее прежней профессии должны были уметь прощать грех, находить в других добродетели и положительные качества. Чутье подсказывало Мэри Фрэнсис: перед ней хищник, цель которого ошеломить жертву, чтобы насытиться ее испугом и гневом. Ей вдруг пришло в голову, что ему будет совершенно безразлично, если женщина захочет вырваться из его объятий. А может, это даже развлечет его.

Мэри Фрэнсис уже не сомневалась, что обезличенное зло, представшее перед ней, и есть Уэбб Кальдерон. Она не видела его лица, но чувствовала на себе холодный, изучающий взгляд и знала, что чутье не обманывает ее. Он действует по собственным моральным законам, не совпадающим с общепринятыми. Он мнит себя богом, созидая собственный мир и безжалостно разрушая все вокруг. Он считает, что вправе заносить хлыст и определять наказание, сколь бы извращенной такая логика ни казалась. Она ощутила всю глубину его презрения к людям, несомненно, объяснявшегося трагедией, которую он пережил в детстве. Его подвергли страшным пыткам. У него на глазах расправились со всей его семьей, предварительно надругавшись над матерью и сестрой.

Только святой смог бы почувствовать сострадание к Уэббу Кальдерону, и все же Мэри Фрэнсис понимала, что в сострадании – ее единственная надежда. Она знала силу прощения. Оно – из числа семи благодатей милосердия, и, как это ни парадоксально на первый взгляд, если она сумеет найти в себе сочувствие к нему, прощение защитит ее.

Еще с тех времен, когда она изучала религию, ей было известно учение, которое гласило, что единственный путь победить зло – сделать так, чтобы оно встретило на своем пути жаждущего помочь живого человека. «И когда этот человек примет на себя зло, пропустит его, словно копье, через свое сердце, – говорил автор, – зло потеряет свою силу и не сможет больше наносить вред».

Она верила, что это так. Открыв свое сердце любви и состраданию, она сумеет остановить нацеленное на нее копье. Но Мэри Фрэнсис не находила в своем сердце прощения. Гнев жег ей душу, от гнева кровь ее кипела, как молоко для рисового пудинга у сестры Фулгенции. Это было приятное ощущение, но здесь-то и таилась опасность.

– По-настоящему женщину можно рассмотреть только тогда, когда она движется, – сказал Кальдерон. Подойди к краю скалы.

Неровная походка выдавала волнение женщины на экране, но она беспрекословно подчинилась приказу и, неуверенно ступая, направилась к пропасти. Мэри Фрэнсис почувствовала, что тоже движется: свежий ветер обдувал ее обнаженное тело. Ветер нес возбуждающий запах диких орхидей. Казалось, она купается в ванне с ароматическими маслами.

Женщина на экране подошла к самому краю обрыва и, опустив голову, медленно повернулась. Щеки ее стали пунцовыми от смущения, она едва дышала, а темные волосы чувственно спадали ей на плечи, придавая сходство с нимфой, только что появившейся из морских глубин. Казалось, с ней что-то произошло, пока она стояла на краю пропасти: странное, непонятное, быть может, даже приятное преображение, от которого трепетала каждая клеточка ее тела.

Мэри Фрэнсис была не в состоянии оторвать взгляд от женщины на экране, хотя ей было невыносимо трудно наблюдать, как та медленно подняла руки, будто в мольбе.