– Придется убедить тебя, – угрожающе проговорил он.

– Нет, нет! Я… – Она вскрикнула и внезапно замолчала. С той же легкостью, с какой он только что рассек кусок ткани на две части, Кальдерон распорол снизу доверху тонкую ткань ее сорочки. Острейшее лезвие ни разу не коснулось ее, но свистящий звук и холодный блеск стали едва не лишили ее чувств.

– Убедительно? – вкрадчиво спросил он. – Лезвие очень острое.

– Более чем!.. – выдохнула Мэри Фрэнсис.

Голос ее заметно дрожал, она не сводила глаз с кинжала, словно это был живой голодный зверь. Только теперь, когда она посмотрела вниз и увидела, как распахнута сорочка, Мэри Фрэнсис осознала, что он сделал. Происходящее напоминало сон. Казалось, будто невидимые руки раздевают ее. Однако, увидев собственную нежную, трепещущую плоть, девушка разом осознала реальность происходящего. По ее телу текла кровь. ОН порезал ее. Кровь тонкой алой струйкой текла по животу, а она даже ничего не почувствовала. Она обессилено прислонилась к стене и откуда-то издалека услышала его голос:

– На этот раз… я едва задел тебя.

Голова у нее запрокинулась назад, она в ужасе уставилась на него. На кинжале тоже была кровь. Уэбб поднял с пола кусок ткани и начисто вытер клинок. Она ошиблась: ему неинтересна ее реакция. Ему нужно признание, и он не успокоится, пока не добьется его. Мэри Фрэнсис попыталась подобрать разрезанные полы и соединить их, но это ей никак не удавалось. Можно подумать, его волнует одета она или нет. Он порезал ее. И точно так же, как руки ее не могли удержать тонкую ткань сорочки, разум не мог постичь происшедшего.

До этого мгновения она не верила, что он способен причинить ей боль. Не могла поверить.

Девушка закрыла глаза и почувствовала, как веки наливаются тяжестью. Она покачнулась и едва удержалась на ногах. Нет! Господи, только не это! Не дай ей потерять сознание! Ведь оно – ее единственная защита. Разумом она не уступает ему, даже превосходит. А сила духа ее вообще неодолима. Это – ее единственное оружие. Чтобы выжить, она должна работать головой.

Когда она открыла глаза, он стоял перед ней. Кинжала у него в руках не было. Наверное, положил где-то рядом. Но, оказалось, он больше ему не нужен. Ледяной взгляд голубых глаз привел ее в ужас. – Я готов выслушать твое признание, – проговорил он, но готова ли ты обнажить свою душу?

– Мне не в чем сознаваться. – У нее кружилась голова, все куда-то плыло. Вряд ли это объяснялось потерей крови. Он ведь сказал, что едва коснулся ее.

– Ты запятнала себя грехом.

Кругом скрипели и позвякивали цепи. Она не понимала… Так вот что ему нужно, знать о ее грехах? Усилием воли она попыталась заставить себя выпрямиться, и не засыпать. Глаза его впились в нее будто иголки, не давая забыться. Нельзя отвести взгляд.

Как только она поддастся этому искушению, небытие поглотит ее навсегда.

– Какое вам дело до моих грехов? – спросила она. – Они вас не касаются.

– Зато они касаются тебя. Через них я узнаю, кто ты, что тебе нужно… там, внутри, где бьется твоя жизнь… в этом сладком, нежном неприкрытом уголке… – «Он говорит о моем влагалище», – решила Мэри Фрэнсис, – …в твоей душе, – договорил он.

На его лице появилась странная нежность. По какой-то очень личной причине ему обязательно надо было узнать, в чем заключался ее грех. Можно подумать, что она согрешила против него.

– Я не могу сказать этого… – Мэри Фрэнсис бессильно оперлась на стену, голова запрокинулась назад.