Проворно толкая велосипед, чтобы поспеть за длинноногим Матиасом, Марк рассказывал о том, что творилось в городке, а Матиас молча слушал. Марк мог бы кончить рассказ за пять минут, но он любил говорить обстоятельно, добавляя мелкие штрихи и мимолетные впечатления, сплетая слова в красивую речь, которую Матиас называл обыкновенной болтовней. Сейчас Марк описывал наиболее темные, как он выразился, квадраты этой шахматной доски – меланхолию Лины Севран, два выстрела из ружья по собаке, водяную непроницаемость мэра, непробиваемую громаду Рене Бланше, маленькие руки Мари в мусоре этого старого мерзавца, исчезновение Диего, стихотворный донос на таинственную парочку в хижине на мысе Вобан, лицо Кельвелера, окаменевшее с тех пор, как ему понадобилась папка с литерой «М», обрывки его старых любовных передряг, подчеркнутую интеллигентность Дарнаса, его уродство и хрупкие пальцы, и тут Матиас неожиданно его перебил.

– Заткнись, – сказал он, ухватившись за раму велосипеда, чтобы Марк остановился.

Матиас замер в темноте. Марк не возражал. Он ничего не слышал в шуме ветра, ничего не видел и не чувствовал, но он достаточно хорошо знал Матиаса, чтобы понять, что тот насторожился. Матиас каким‑то образом умел пользоваться своими пятью чувствами как радарами, датчиками, дешифраторами и бог знает чем еще. Марк охотно продал бы Матиаса как универсальный прибор, совмещающий детектор звуковых волн, собиратель пыльцы, датчик инфракрасных излучений и другие сложные приспособления, которые Матиас с успехом мог заменить, не потратив на это ни гроша. Марк считал, что, приложив ухо к песку в пустыне, охотник‑собиратель мог услышать шум поезда «Париж – Страсбург», хотя и непонятно, зачем это могло понадобиться.

Матиас отпустил велосипедную раму.

– Беги, – сказал он Марку.

Марк увидел, как Матиас бросился в темноту, не понимая, за кем нужно бежать. Животные инстинкты друга – примитивные, сказал бы Люсьен, – поражали его и лишали дара речи. Он ' положил велосипед на землю и кинулся следом за этим чертовым историком первобытного общества, который бежал молча и гораздо быстрее его, не обращая внимания на близость обрыва. Он нагнал его через двести метров.

– Внизу, – сказал Матиас, указывая на каменистый берег. – Спустись, займись им, я посмотрю вокруг, здесь кто‑то есть.

Матиас скрылся так же быстро, а Марк оглядел берег. Внизу что‑то темнело, кто‑то, вероятно, разбился, упав с высоты шести‑семи метров. Цепляясь за скалы, чтобы спуститься, он представлял, что этого человека кто‑то мог столкнуть с тропинки. Достигнув земли, Марк бросился к телу. Осторожно ощупал его, нашел запястье, проверил пульс. Пульс слабо прощупывался, но человек не шевелился, даже не стонал. Зато у Марка кровь стучала в висках. Если его столкнули, это произошло минуту назад, когда Матиас услышал шорох. Вероятно, убийца не успел завершить свое дело, и сейчас Матиас гнался за ним. За шкуру убийцы Марк сейчас не дал бы и ломаного гроша. Спрячется он или побежит, от охотника‑собирателя ему не уйти, и за Матиаса Марк совсем не беспокоился – не совсем понятно почему, ведь Матиас был уязвим, как и любой другой смертный. Марк не решился трогать голову пострадавшего, чтобы ненароком не повредить шейные позвонки. Он знал точно, что нельзя ничего предпринимать. И все же ему удалось убрать волосы с лица и найти зажигалку. Он зажигал ее много раз, прежде чем узнал того, кого Дарнас описывал как неисправимого романтика, юношу семнадцати лет, который недавно сидел в кафе за одним столом с бледнолицым помощником кюре.