Это был рослый, полуседой патриций. Перед ним расположились веселые юноши в нарядных тогах, двуличные и на все готовые. В их короткой жизни за ними уже числилось много порочных увлечений и обманом присвоенных состояний, которые они уже успели промотать.

Некоторые из них выходили на галерею, распивали вино и прохлаждали свои воспаленные от рукоплесканий ладони.

— Еще раз! — приказал голос, и дворец задрожал от аплодисментов.

— Это финал, — объявил Зодик, — они уже, очевидно, научились! Завтра Нерон выступает!

Празднование Ювеналий началось с самого утра. Рим преобразился. Утих ритм работы. На фасадах зданий пестрели венки и развевались гирлянды; по улицам тянулись шествия с музыкой; в ларьках всякий мог бесплатно есть и пить; народ катался в разукрашенных цветами колесницах.

Нерон уже несколько дней не произносил ни слова и никого не принимал. Он берег свой голос и безвыходно сидел дома с шелковой повязкой вокруг шеи.

«Счастлив народ, который развлекается!

Несчастен артист, который его развлекает!» — начертал он на восковой дощечке, которую протянул Алитиросу.

Алитирос утвердительно покачал головой с видом глубокого понимания.

Император прошел в колонную галерею, чтобы посмотреть на процессии. На триумфальной колеснице провезли деревянное изображение Фалуса; за ним следовала толпа, в которой были как жрецы, так и уличные мальчишки, а вокруг него женщины с распущенными волосами в исступлении кричали и плясали; среди них были и почтенные матроны и блудницы.

На стадионе юноши срезали свои первые пушистые бороды и бросали их в огонь; затем начались гладиаторские игры и бега на колесницах. Нерон не присутствовал на состязаниях; озабоченный вечерним выступлением, он берег свои силы. После полудня его охватило непреоборимое волнение. Он метался по залу. На лбу выступил холодный пот. Он чувствовал, что наступает решительный момент. Уши его горели, осунувшееся лицо позеленело. Его бросало то в жар, то в холод, он требовал то прохладных, то горячих напитков, но ни к тем, ни к другим не прикасался, боясь, что они повредят ему и погубят его успех. Его лихорадило. Затем от голода появилась резь в желудке. Он не «входил себе покоя, пока его не доставили в театр.

Зал был совершенно пуст, представление должно было начаться лишь после иллюминации и фейерверка…

Нерон отправился за сцену в гардеробную и опустился на лежанку. Вскоре вошла Поппея, казавшаяся бледной и взволнованной. Император прикрыл рот рукой в знак своего молчания.

Больше всего его пугали многочисленные правила, обязательные для всех участников состязаний; малейшее нарушение их влекло за собой исключение из соревнования. Так, во время пения было запрещено плевать, садиться или вытирать пот.

Поглаживая лоб, Нерон мысленно повторял эти правила. Совершенно не допускалось сморкаться, что его особенно тревожило, так как он был слегка простужен.

— Не бойся, — успокаивала его Поппея.

— Пошли мне вино на сцену, — написал он ей, — желтое Самосское и красное Лесбийское. Только горячие. Нет, — тут же приписал он, — лучше тепловатые.

Нерон прошел на сцену, чтобы лично присмотреть за последними приготовлениями. Взор его блуждал по гигантскому зрительному залу: он был пуст, черен и казался зловещим.

— Не могу больше! — начертал Нерон, вернувшись в гардеробную, — чувствую, что теряю сознание от страха!

— Мужайся! — ободряла его Поппея.

— Мое имя уже занесено? Посмотри, когда моя очередь.

— Ты — четвертый.

— Это хорошее число.

— Самое лучшее.

— Кто еще поет?

— Алитирос и Парис.