Долгое ожидание вывело толпу из терпения. Но солдаты бодрствовали. Они свирепо сдвигали брови при малейшем нарушении тишины, точно спрашивая виновника: — Может быть, тебе не по вкусу?

Там и сям подавленное хихиканье застывало на устах после того, как в воздухе мелькала плеть. Доносчики навострили уши.

— Молчать! — зарычал в третьем ряду придурковатый африканский воин, заглушая своим криком голос того, кого он усмирял.

— Теперь — „его“ выступление, — шепнул Лукан Менекрату и Антисию.

Все трое насторожились, готовясь к веселому номеру. Им едва удавалось сдерживать смех.

Но „он“ все еще не появлялся.

Наконец, представление возобновилось. Вышел актер Галлио и объявил:

— Выход Домиция.

— Чей выход?

— Домиция.

Грянули возгласы: „Император, император!“

И зрительный зал громко загудел. До сих пор одно упоминание о прежнем имени Нерона, выдававшем его незнатное происхождение, сурово каралось… Поэтому раздалось несколько протестующих голосов: „Не Домиций, а Нерон!“

Улыбаясь и кланяясь, Галлио пояснил:

— Выступает не император, а поэт!

— Слышишь? — спросил Антисий, обернувшись к Лукану.

Сцена несколько мгновений пустовала, затем ее торжественным маршем пересекли трибуны и преторианцы с обнаженными мечами и в блестящих шлемах.

— Бурр! — простонал на галерее Лукан.

В этот момент на сцену робко выступил старик, жмурясь от ослепительного света. Его прозрачная кожа была цвета пергамента. Он беспомощно озирался.

— Сенека! — прохрипел Лукан, — милый, старый Сенека! Я не узнаю его в этой жалкой комедии!

Последним на сцену медленно и торжественно вышел мальчик. Он нес на шелковой подушке императорскую лиру, которую положил на алтарь Диониса.

Напряжение публики достигло апогея, и лысый беззубый Памманес, считавшийся главой труппы, бросился в гардеробную.

Он пал на колени перед Нероном и взмолился, чтобы император не заставлял зрителей дольше ждать, ибо дальнейшее промедление не только противно правилам состязаний, но и грозит успеху артиста.

Нерон, шатаясь, направился к сцене, поддерживаемый Поппеей. Он успел принять глоток масла с кусочком лука для укрепления голоса.

— Идет! — прошептал Лукан.

Все трое подались вперед, но то, что они увидели, оказалось не смешным, как они ожидали, а жутким и страшным.

Император стоял в высоких котурнах с золотыми застежками и превышал ростом всех окружающих. На нем была зеленая тога, усеянная звездами, на которую народ глазел с изумлением, ибо никогда не видывал такого богатства. Лицо Нерона было покрыто полотняной маской, носившей черты Поппеи; на нее ниспадали локоны янтарного цвета. Под этим сбившимся набок париком, император обливался потом. Он мог вдыхать воздух лишь через уродливое воронкообразное отверстие, изображавшее рот маски; но на самом деле оно служило рупором, который должен был передать его голос в глубину зала, вплоть до последних рядов.

Руки Нерона были увешаны пестрыми лентами, а напяленные одна на другую одежды придавали его фигуре карикатурную толщину.

— Какой ужас! — пролепетал Лукан, потрясенный представившимся зрелищем.

Поппея из-за решетки императорской ложи напряженно следила за происходившим.

Когда Нерон вступил на сцену, у него потемнело в глазах, и ему померещилось, что перед ним, как раньше, зияет пустота, что зал — безлюден.