Но Мацуока пригласили в Кремль не для очередной лекции о «моральном коммунизме» (кстати, из его речей, даже в подробной советской записи, не вполне понятно, что именно он имел в виду). Его позвали слушать Хозяина.

«Тов. Сталин говорит, что СССР считает принципиально допустимым сотрудничество с Японией, Германией и Италией по большим вопросам <по берлинским переговорам Молотова мы знаем, что это за вопросы. – В.М.>. Об этом т. Молотов заявлял г-ну Гитлеру и Риббентропу, когда он был в Берлине и когда стоял вопрос о том, чтобы пакт трех сделать пактом четырех. Г-н Гитлер заявил тогда т. Молотову, что он в военной помощи пока не нуждается. Но пакт четырех есть пакт взаимопомощи. Если Германия не нуждается в помощи, то это значит, что пакт четырех еще <! – В.М> не назрел… Тов. Сталин считает ввиду этого, что только в том случае, если дела Германии и Японии пойдут плохо, может встать вопрос о пакте четырех и о сотрудничестве СССР по большим вопросам. Поэтому… мы и ограничиваемся теперь вопросом о пакте нейтралитета с Японией. Этот вопрос безусловно назрел. Это будет первый шаг, и серьезный шаг, к будущему сотрудничеству по большим вопросам».

Прервем цитату. Сталин делает заявление исключительной важности. Не имея почти полгода конкретного ответа из Берлина на свои совершенно конкретные контрпредложения по пакту четырех, он не мог не понимать, что «что-то здесь не так». Содержания бесед Мацуока с Гитлером и Риббентропом в Москве не знали, но Сталин вполне мог предвидеть последующую «утечку информации» о московских переговорах в сторону Германии. Во-первых, он дал понять – прямо Мацуока, косвенно Риббентропу и Гитлеру, – что не отказывается в принципе от идеи «пакта четырех». Во-вторых, он показал, что считает пакт с Японией не двусторонним «сепаратным миром», но новым шагом на пути к построению полноценной «оси», начатому советско-германскими договорами августа-сентября 1939 г. Верил ли он в это на самом деле, вопрос другой. Есть все основания полагать, что не верил и поэтому хотел застраховать СССР от войны на два фронта – как в свое время Гитлер. Но в любом случае здесь Сталин проявил себя большим евразийцем, чем его потенциальные партнеры.

По проекту пакта разногласий не возникло. Остались концессии. И тут решающий ход сделал Сталин.

«Тов. Сталин говорит, что все беседы, которые вел Мацуока с т. Молотовым, и сегодняшняя вторая его беседа с Мацуока убедили его в том, что в переговорах о пакте нет дипломатической игры, а что действительно Япония хочет серьезно и честно улучшить отношения с СССР. В этом он раньше сомневался и должен это честно признать. Теперь у него эти сомнения исчезли… Он с удовольствием слушал Мацуока, который честно и прямо говорит о том, чего он хочет. С удовольствием слушал потому, что в наше время, и не только в наше время, не часто встретишь дипломата, который откровенно говорил бы, что у него на душе. Как известно, еще Талейран говорил при Наполеоне, что язык дан дипломату для того, чтобы скрывать свои мысли <следы чтения Тарле? – В.М.>. Мы, русские большевики, смотрим иначе и думаем, что и на дипломатической арене можно быть искренними и честными. Тов. Сталин говорит, что он не хотел бы затруднять положение Мацуока, который вынужден довести до конца борьбу со своими противниками в Японии и готов облегчить его положение, чтобы он, Мацуока, добился здесь дипломатического блицкрига».

Сталин согласился на предложение Мацуока о конфиденциальном письме вместо протокола, но предложил определить срок договоренности о ликвидации концессий в два-три месяца.