— По-моему, Бржижковский не гений, а просто слегка сумасшедший!

— Сумасшествием сторонние наблюдатели называют те грани чужой гениальности, которые им лично вредны или не приносят никакой пользы.

— Подождите, — Денис замотал головой, словно выбираясь из-под одеяла. — Вы говорите, что надо слушать сегодняшних гениев. А сами продаёте книги вчерашних.

— Гениев не бывает вчерашних или сегодняшних! — почему-то рассердился старик. — Да, я не вижу гениев, живущих сейчас, не потому, что их нет, а потому, что я, как и все прочие, слеп. Я могу почувствовать гениальность — но могу и ошибиться. Даже я могу ошибиться, сколько раз ошибался. И в ту, и в другую сторону. Да если бы я только мог…

Хозяин закрыл лицо руками. Пальцы у него были тёмные, кривые и морщинистые, как древесные корни.

— Знаете, мне всё равно кажется, что справедливость восторжествует, — сказал Денис. — Гении будут признаны. Зло — наказано. А рукописи не горят.

Букинист убрал от лица руки и взглянул на него. На какое-то мгновение исчезло, пропало сияние его невероятных глаз, и на Читателя посмотрел очень старый, очень усталый и очень несчастный человек. Денису стало неловко, словно он заговорил о верёвке в доме повешенного.

— Правильно. Во все эти вещи надо верить, — справившись с собой, отвечал старик. — Зло должно быть наказано. Вот только… как вы себе это технически представляете? Поймать зло и отрубить ему голову — невозможно. Можно поймать человека, убедить остальных в том, что он — зло, отрубить ему голову. Тем самым приумножив зло.

— Есть абсолютное зло.

— Подавление личности — это абсолютное зло?

— Да.

— Тогда надо бросать младенцев в лесу. Воспитание — это ведь такое подавление личности! Бедному ребёночку навязывают правила. Да что там — учат ходить на двух ногах! Есть ложкой! Проситься на горшок!

— Допустим. Но убийство невинных во имя любой цели — это зло, — не сдавался Денис.

— А убийство виноватых — это добро? А? А кто назначает эту вину? А если вся вина — зажигательная речь на площади? Но сотни людей, услышав эту речь, поняв её неправильно, пойдут убивать и убьют тысячи. Так кто убивал? Тот, кто занёс нож, или тот, кто направил руку? Кого назначим абсолютным злом?

— Не знаю… Но оно существует. И, может быть, не сгоряча, не сразу, но его можно распознать.

— А для этих целей, молодой человек, существует Страшный суд. Ждите повестки. Но особенно не торопитесь.

И старик, тяжело вздохнув, достал из-под прилавка миску с давно остывшей облагороженной овсянкой. Взял в руки ложку — так, словно его Страшный Суд приговорил к этому занятию. И продолжил трапезу, прерванную появлением Дениса.

Денис же, получив ответы на вопросы, которые невозможно было всерьёз обсудить с коллегами, счел, что больше его в лавке букиниста ничего не держит. Дело сделано.

Алиса медленно шла по Невскому проспекту, разглядывая то витрины, то пожилых женщин. В витринах не было ничего интересного. А пожилые женщины не казались ей странными. Где-то совсем рядом на «хищной хохломе» кралась Анна-Лиза — со скоростью 10 км/час. Она обещала помочь, когда (если) Алиса встретит настоящих Бойцов. Потому что защита защитой, а драпать придётся предельно быстро. Легендарные питерские старухи («странные старухи» — больше Алиса ничего о них не знает) шутить не будут.