— Да. Только те, в которые я верю, — важно кивнул хозяин. — Я — и ещё как минимум одно поколение читателей. Когда книга вышла — ещё рано о ней судить. Если все её расхваливают — всё равно рано. Даже если о ней забыли — опять рано. Она должна вызреть, вылежаться.

— Думаете, нельзя читать то, что написано только что? — испуганно спросил Денис.

— Я так не говорил! И даже не думал! — вспылил старик. — Читайте что хотите, что хотите — то и читайте.

— Но вы говорите — рано судить.

— Это мне рано судить! А вы судите, вам можно судить, вы право такое имеете. Это чтобы ко мне сюда попасть — книга должна быть прочитана, её должны полюбить. Здесь у меня — целое собрание историй любви. Любви читателя к книге.

— Почему же эти истории закончились? Книги-то — вот они. Они здесь, а не на полках у своих возлюбленных!

— Разное бывает. Кто умирает. Кто уедет надолго, а его ближние уже тащат мне коробами книги. Вернулся хозяин — а библиотека распродана. Ну, таким я помогаю найти потеряшек. А иной раз любовь закончится, пройдёт, и объект любви поскорее с глаз долой! Но она же была! И страницы запомнили!

Денис подошел совсем близко к прилавку, казавшемуся рамой волшебного зеркала, через которую стоит только перешагнуть, и мир книжного зазеркалья распахнёт перед тобой свои пожелтевшие страницы.

На прилавке лежала подушечка с иголками, рядом с нею — совершенно немыслимая в этом месте свежая книга Йозефа Бржижковского, только вчера допущенная Константином Петровичем до продажи.

— Но эта же совсем свежая, зачем она здесь? — не удержался Денис, указывая на книгу.

— Сам-то я что угодно читать могу, — надменно отвечал букинист. — А как прочитаю — на полку поставлю, для продажи. Если полюблю, конечно. А по всему видать, что полюблю.

— Я никак не могу понять про Бржижковского. Стоящий он автор или просто модный? Он какой-то — нетипичный. Ни на одного из писателей прошлого не похож.

— И что с того, если не похож?

— Не с кем его сравнить. В масштабах. Я обычно для себя решаю — это Шекспир, это — Чехов. Это — Лесков. Это — Дюма. Это — Гофман. А вот она — типичный Тредиаковский, только женского пола.

— А вы типичный зануда, мой друг. Талант или там гений, он не задумывается о том, чтобы повторять чей-то путь. Просто путей немного, они часто сами собой повторяются или переплетаются. А иногда получается такой гений, которого ни в гусарский полк, ни в духовную семинарию. В рамки его не засунешь, ни с кем не сравнишь.

— И что это значит?

— Да ничего не значит. Знаете, сколько талантов умерло в безвестности? Вот их бы пути изучить. Тут и Чехов женского пола, и Тредиаковский — среднего. И «Фауст» Гёте во множественном числе.

Букинист разволновался, очки его подёрнулись дымкой. Денис встревожился — как бы не хватил старичка удар. Но дед оказался крепким и уже продолжал говорить с той же страстью, и слова его падали, как падают в тишине тяжелые капли из самовара на медный поднос:

— Судьба гениев печальна. Они отправлены на землю, чтобы облегчить жизнь людям, здесь и сейчас. Хоть в мелочах. Но люди не видят, не слышат, не понимают гения. Поймут только через сто, триста лет. И самого его поймут, и поймут, как могли облегчить свою жизнь современники гения, если бы услышали его или хоть послушали. Потомки начинают превозносить гения. Но это всё пустое. Прошло сто, триста лет, и теперь все люди понимают то, что раньше понимал один только гений. Сейчас гений был бы не гением, а одним из нас. Да, сейчас мы бы прислушались к его словам, ведь сейчас такие слова нам привычны и естественны.