— Это не мой. И это не мой. И это не мой, — напутствовал его Виталик. Но Шурик покладисто вымыл и отчистил всё, включая две приготовленные на выброс тарелки. Тарелки оказались ничего себе, годные, с затейливым рисунком на донышке, и Константин Петрович даже предложил повесить их на стены для красоты. Виталик, которому терять уже было нечего, предложил повесить для красоты на стену коммерческого директора, потому что уж больно он нарядный сегодня. «Так, а ты чего прохлаждаешься тут и только зря переводишь бумагу?» — рявкнул в ответ нарядный Цербер, отобрал тетрадь, уже на четверть исписанную, и тем самым освободил сотрудника от бессмысленной повинности.

На правах униженного и оскорблённого, Техник решил пока не возвращаться в свой разорённый кабинет, а разлёгся на диване и стал принимать соболезнования.

Но соболезновать не спешили. Все уже всерьёз начали волноваться за сестёр Гусевых. Вслух никто не произносил этого, но было понятно, что над городом нависла крупная тень какого-нибудь опасного шемобора. И, может быть, не одного.

Даже Лёва не смог разрядить обстановку и похвастаться публикациями на тему «исполнения желаний» — сегодня их не было. Виталик было вспомнил, как вчера протащил эту тему в сценарий фильма, но Денис поспешил его разочаровать. Порфирий Сигизмундович славился тем, что, во-первых, снимал каждый фильм по десять лет, а во-вторых, отправлял на свалку 90 % отснятого материала. Из того, что оставалось, делал очень концептуальную картину, весьма далёкую от оригинального сценария. Говорил тем самым новое слово в мировом кинематографе. Получал десять тысяч самых разных призов, от половины презрительно отказывался, другую половину раздавал своим ученикам, удалялся каяться в какой-нибудь монастырь, откуда возвращался через две недели с идеей нового фильма. И начинался следующий цикл его жизни.

— Сколько же ему лет? — удивился Виталик. — Он пляшет и скачет, как молодой.

— Так актёры жалуются, что он их кровь пьёт, — припомнила Наташа. — Я вчера перед сном читала в каком-то журнале…

Лёва посоветовал ей не читать таких журналов, ни перед сном, ни даже вместо ужина.

— Однако, — Константин Петрович демонстративно выставил защиту и вернул разговор в деловое русло, — у нас по-прежнему не решен вопрос с нашим букинистом. У меня кровь стынет в жилах, как я о нём вспомню. Такое ощущение, что побывал в гостях у людоеда в тот самый день, когда хозяин решил попоститься.

— А вчера он овсянку ел. Сказал, что очень её не любит, — вставил Денис.

— Ну конечно, какая уж там овсянка, когда человечинки хочется! — подал голос Виталик. Ему надоело страдать на диване в одиночестве, и он решил привлечь к себе внимание. Но всем было не до него.

— Может, отступимся? — предложила Наташа. — Дедушка умный. Непростой. Вспомните, что Кастор говорил. Он к любому из нас найдёт подход. Не добром, так злом победит.

— Вспомни, что Кастор ещё говорил, — буркнул Лёва. — Если выполнимые желания в городе иссякли, то они, — он ткнул пальцем в потолок, — могут решить, что им не нужна в городе такая здоровенная команда. Оставят Разведчиков на всякий случай, а остальных распустят.

Он замолчал, представив, как было бы заманчиво остаться вдвоём с Наташей в этом большом просторном доме. Но тут же отбросил эту мысль — может быть, оставят его одного, или Наташу, или Костю, или Шурика. Да и потом, какой смысл остаться здесь вдвоём даже и с Наташей, если всех остальных раскидает по разным городам, по разным командам и он больше никогда их не увидит?

Мунги задумались, и задумались всерьёз.