— Нет, Мишеньку упрекнуть не в чем, мой «сокроватник» — человек чистоплотный и аккуратный, но все же, господа, как проснусь среди ночи, так и вздрогну, нащупав рядом постороннее тело.

На каждом этаже было только по одной уборной, дверь в которую приходилось закрывать как можно плотнее — иначе начинало тошнить от ужасного зловония.

— Какая же это Орлиная гора? — сказал бывший гвардейский полковник Пашков, переступая порог отведенного ему номера, — это же натуральная овечья яма.

С тех пор по-другому гостиницу русские постояльцы не называли.

В нижнем этаже отеля помещалось кафе, такое же отвратительное, как и вся гостиница. Главный контингент его посетителей составляли муниципальные гвардейцы из соседней казармы, две-три зверски накрашенных девицы и русские эмигранты — жильцы отеля и соседних «овечьих ям».

По вечерам в кафе было шумно.

Гвардейцы играли засаленными, толстыми от грязи картами, прихлебывая свои «consomations». Русские, сдвинув два-три стола, сидели за одной чашкой кофе по 2–3 часа, каждый вечер разговаривая и шумно споря об одном и том же: о политической обстановке в Советской России, о скором крахе большевистской власти и о том, где взять денег на завтрашний обед.

Большинство из них работало на заводах, вставать им надо было рано, в пять утра, но по скверной русской привычке засиживались за полночь.

Примерно половина споривших сидела без работы. Тот самый полковник Пашков искал работу три недели, бывший студент-технолог и врангелевский штабс-капитан Никаноров — второй месяц, бывший агент тульского сыскного отделения и бывший шофер парижского такси Федор Евдокимович Филаретов лишился службы в начале ноября прошлого года, был должен хозяину гостиницы, коридорным и абсолютно всем сидевшим за столом.

В один ненастный ноябрьский день Филаретов залюбовался проходившей по бульвару мадемуазель и сбил пешехода. Несмотря на то, что потерпевший получил только пару синяков и был удовлетворен на месте происшествия стофранковой купюрой, появившийся как всегда не к месту «ажан» оформил «аксидан», и extrait d’immatriculation Филаретова был аннулирован. Естественно, никаких шомажных Федору Евдокимовичу не полагалось.

С тех пор бывший сыскной агент перебивался случайными заработками, обедал два раза в неделю по талонам в благотворительной столовой мадам Матео на Монпарнасе и подумывал, а не броситься ли ему в Сену с моста Александра Третьего. С каждым днем мысль эта становилась все навязчивее и навязчивее.

С Таракановым они столкнулись случайно, еще в то время, когда Филаретов работал в такси — бывший агент сыскной полиции отвозил в Биянкур пассажира и на обратном пути решил перекусить «У хромого Жозефа».

Клопп агента не узнал — тот начал свою службу в тульском сыске в ту пору, когда Осип Григорьевич ее там закончил.

А вот сыскной агент бывшего главного сыщика Тулы узнал сразу, хотя и видел его всего пару-тройку раз, когда Осип Григорьевич приходил в гости к Маслову.

Федор Евдокимович представился и был встречен весьма ласково — Осип Григорьевич был искренне рад пообщаться с коллегой. Посидели, выпили по кружке пива и разошлись.

Бывший полковник рассказывал про свою службу на Ситроене.

— Первый раз я туда, господа, с дуру-то просто так явился. В пять утра подхожу к воротам, думал, первым буду, какое там — ворота еще на запоре, а перед воротами — толпа. Кого только там нет. И французы, и итальянцы, и арабы, и поляки, но больше всех нас, русских. В половину шестого вышел привратник — корпулентный такой мужчина, холеный, усища пушистые. Начал выкликать народ по фамилиям. Потом я узнал, что это те были, за кого хлопотали разные «особы». Потом к нему без зову потянулся народец с записочками, тоже, стало быть, по рекомендациям.