— Слушай, а ведь так оно и есть. В конце концов я победила.

Тремя неделями позже, в субботний полдень, мы сидели у мамы в саду. Было солнечно, но терпимо: бесконечная жара прошедшего лета осталась в воспоминаниях — теперь мы приветствовали мимолетное тепло осеннего солнца. Свежий ветер гнал легкие облака и качал ветви деревьев за лугом. Ропот древних дубов и буков долетал до нас шорохом пожелтевших листьев над нескошенной выцветшей травой — то усиливаясь, то замирая — когда невидимые потоки воздуха врезались в их гущу, заставляя двигаться тяжелые ветви, отчего огромные деревья оживали, двигались, кивали, послушные непринужденной силе ветра.

Я наблюдала, как мать серьезно вчитывалась в документ, который я принесла после встречи с Тимоти «Родриго» Томсом в Колледже всех душ.

Он передал мне отпечатанный на машинке анализ моего подробного обзора «Истории Евы Делекторской» — именно это мама сейчас и держала в руках. В разговоре со мной Томс безуспешно пытался казаться бесстрастным, я смогла почувствовать мольбу ученого, скрывавшуюся под его спокойными рассуждениями о том, что по его предположениям произошло между Лукасом Ромером — «господином А.» для Томса — и Евой Делекторской. «Отдайте мне все это, — говорили мне его глаза, — и оставьте меня с этим». Я не дала профессору никаких обещаний.

Большая часть из того, что Тимоти мне рассказывал, была выше моего разумения, или я просто не могла сосредоточиться: масса акронимов и имен резидентов и агентов-вербовщиков, членов советского правительства и сотрудников НКВД, имена тех, кто предположительно присутствовал, когда Еву допрашивали об инциденте в Пренсло, и так далее. Наиболее интересным из его заключений, как мне показалось, было то, в котором он недвусмысленно идентифицировал Лукаса Ромера как русского агента. Он казался полностью убежденным в этом и утверждал, что Ромер, возможно, был завербован еще в двадцатые годы, когда учился в Сорбонне.

Этот факт помог Томсу объяснить подоплеку того, что произошло в Лас-Крусисе. Он понял, что важное значение здесь имело время. Все это было связано с тем, что происходило в России в конце 1941 года, когда, по случайному совпадению, другой русский шпион, Рихард Зорге, сообщил Сталину, что Япония не собирается нападать на Россию с территории Маньчжурии, что ее силы концентрируются на западе и в Тихом океане. Немедленным следствием этого стало высвобождение большого числа советских дивизий для оказания сопротивления немецкой армии, все еще наступавшей на Москву. Но у фашистов уже начались сбои: сила сопротивления русских, излишне растянутые линии снабжения и постепенно набиравшая силу зима привели к тому, что немцы все же были остановлены всего в нескольких километрах от Москвы.

Объяснив мне все это, Томс достал книгу и открыл ее на отмеченной странице.

— Вот цитата из высказываний Гарри Гопкинса (я моментально вспомнила злополучного Мэйсона Хардинга), — сказал он. И прочитал: — «Как только русские армии, переброшенные с маньчжурской границы, стали сосредотачиваться под Москвой в ожидании неминуемого контрнаступления, у советского верховного командования, и, конечно, в НКВД и других секретных службах стало формироваться мнение, что наметился перелом: перспектива нанесения немцам поражения наконец приобрела реальные черты. Кое-кто в руководстве СССР уже призадумался о послевоенном устройстве мира».

— И какое отношение это имеет к агенту по кличке Шалфей, которого насильно держат в машине в штате Нью-Мексико? — спросила я.

— Вот это и удивительно, — сказал он. — Понимаешь, кое-кто, особенно в разведывательных службах, начал думать, что русским вообще-то было бы лучше, если бы США не вступили бы в войну в Европе. В случае победы русские вовсе не желали сильного американского присутствия в Европе.