|
Здесь, на этой земле она выглядела свивающимся филигранным оскорблением, представляясь в своем одиночном танце почти двумерной, твердой и тонкой, как лезвие бритвы. Она наступала и отступала в стесненных, узких пределах, перемещаясь всегда по прямой и совершая любой бритвенно-острый поворот и любое скольжение, лишь под прямым углом к предыдущему, словно под ней был темно мерцающий пол, выложенный колючими звездами и пентаграммами. Если она и ощутила присутствие зрителей — а Фаррелл решил, что ощутила — она не уделила им даже крохи внимания, она танцевала.
Никто, включая и Эйффи, не заметил появления Зии. Оказалось вдруг, что не было ни мгновения, в которое она не присутствовала здесь, вечно и тяжко влачащаяся через поляну по направлению к девушке, вызвавшей ее оттуда, где она пряталась. На Зие было памятное Фарреллу неустанно струящееся платье, но ныне оно с приглушенным ропотом облекало тело, которого он не знал, тело, ставшее с нынешнего утра невероятно сгорбленным и одряхлевшим. Плечи Зии искривились, почти сомкнувшись поверх иссохшей груди. Скрытые платьем живот и бедра, казалось, оплывали, подобно свечному воску, жалкими, мелкими складками кожи. Серые глаза на сморщившемся лице приобрели цвет старого жира, и когда она, споткнувшись, что-то забормотала, Фаррелл заметил зубы, похожие на гниющий сыр. Обернувшись, он увидел, что по лицу Джулии беззвучно стекают слезы, и понял, что тоже плачет.
– Да неужели, ты наконец попалась, великая матерь? Как, вся твоя царственность ссыпалась с лестницы, все громы и молнии умалились настолько, что ты и чихнуть-то громко уже не способна? Предвидела ль ты в своей величавой мудрости, что дело может зайти так далеко?
Он остановился близ Эйффи, упершись ладонями в бедра — дитя в рейтузиках и с праздничным личиком, только с голоса его напускная человечность слетала, как слетает сор листьев и веток, с выпрыгивающего из укрытия тигра. Даже речь Никласа Боннера расплывалась в нечленораздельное урчание тигриного упоения.
– Как прекрасна, как прекрасна ты ныне, какая услада для глаз. Мое сокровище, моя награда, сердце мое, моя матушка, до чего ты прекрасна.
Он протянул руку, чтобы развернуть к себе обратившееся в развалины лицо матери, но, передумав в последний миг, отдернул.
Эйффи начала медленно двигаться вокруг Зии, заключая ее не в круг, но в шестиугольники, в восьмиугольники в додекаэдры, заплетая узоры из прямых линий, от которых воздух тускнел, и Зия на глазах уменьшалась в размерах. А Никлас Боннер все пел:
– Вот теперь ты пойдешь туда, куда я уже никогда не вернусь, ты будешь, подвывая, лежать в месте, которое сама сотворила, в которое раз за разом отсылала меня, лежать, дожидаясь, покуда кто-то вызовет тебя назад, к свету, теплу и жалости, но только никто тебя не позовет, кого угодно, но не тебя, никогда. И это будет не что иное, как минимальная справедливость богов, о чем тебе ведомо лучше, чем кому бы то ни было, исключая лишь твоего сына.
Старуха переминалась с ноги на ногу, не поднимая на сына глаз.
– Прощай же, матушка, — сказал Никлас Боннер.
Эйффи дотанцевала последнюю цепенящую фигуру и воздела руки жестом, которого Фаррелл у нее никогда прежде не видел. Пообок от него с воплем рванулся к Никласу Бен. Лоза захлестнула его голени, и Бен лицом врезался в землю. Никлас Боннер повернулся на шум со смехом, взмывающим тем выше, чем ниже падали руки Эйффи.
Но с дальнего края поляны в два гигантских скачка взметнулась воющая Брисеида, напоминая в скользящем полете воздушный змей, захваченный нисходящим потоком. Растопырив лапы, она со всего маху влепилась в Никласа Боннера, и тот грохнулся оземь с большей силой, чем Бен, и остался лежать. Еще секунду назад камень, о который грянула его голова, на этом месте отсутствовал. Брисеида, и сама полуоглушенная, заковыляла к кустам, шатаясь, приволакивая лапы и издавая малопристойные звуки. |