Изменить размер шрифта - +

Вечность потребовалась Зие на то, чтобы достичь хрустального купола, но вечность ко времени отношения не имеет. И сколько бы не продлилось на деле ее путешествие, она была уже близ него, пока заезженное, возмутившееся зрение Фаррелла еще уверяло его, будто Зия пересекает комнату; она уже протянула руки и начала выговаривать слово, которое, как знал Фаррелл, могло быть лишь истинным именем Никласа Боннера. Купол ждал Зию, меняя свечение под стать ее свету, но становясь за летящими пламенными язычками все более толстостенным и мутным, почти уже скрывшим Никласа Боннера. И Зия вцепилась в него.

А в следующий миг Зия вернулась в знакомом им облике — с пустыми руками и со ртом, разинутым, чтобы испустить вопль безнадежной боли, который наверняка своротил бы настоящие звезды с их неизменных путей и стряхнул бы богов с небес, заставив их посыпаться вниз, подобно ударившимся в бегство тараканам. Но Зия не закричала, и у Фаррелла перехватило дыхание от страшной несправедливости этого самоограничения. Купол исчез. В отличие от всякой иной картины из тех, что создавали кристаллы, за этой не последовало новых ярких видений. Он просто исчез, осталась старая женщина, почти невесомо оседавшая на пол, что был не крепче ее, и окна, теперь уверявшие, будто время совсем еще раннее, до сумерек далеко, гораздо дальше, чем было.

Бен поднял Зию и отнес ее в кресло, и кресло изменило форму, не дав ей снова упасть. Он продолжал говорить с ней на чужом языке, звучавшем, как шторм, прилагающий массу усилий, чтобы стать нежным и ласковым. Глаза Зии оставались закрытыми, но в смешке ее прозвучало всегдашнее ласковое коварство.

– Мой драгоценнейший Бен, — сказала она, — лучший Бен на свете, верь мне или не верь, ты единственное человеческое существо, хотя бы настолько освоившее мой язык. Говори на нем иногда, сам с собой, в память обо мне.

Бен прижал ее пальцы к своим губам и что-то прошептал сквозь них.

– Но что же случилось с Никласом Боннером? — спросил Фаррелл. — После того, что он пытался сделать, после всего, что он натворил, ты все равно сражалась за него с куполом, с этими кристаллами.

Так и не открыв глаз, Зия ответила:

– Да, с кристаллами времени. Я сделала глупость. Я собиралась наказать эту девочку так, как наказываем мы, как обязаны мы наказывать подобную гордыню. Я собиралась лишить ее всех воспоминаний, кроме воспоминания о том, что она оскорбила богов и осуждена на вечное покаяние.

Она все же взглянула на Фаррела, и он еще раз увидел огромную каменную женщину с головою собаки, а Зия улыбнулась и чуть заметно кивнула.

– Но я не властна приказывать времени, — сказала она, — я способна лишь немного его раздразнить. Время — враг всем, а богам в особенности. Мой сын оказался у него на пути, вот и все, как ребенок, выбежавший за мячом под колеса машины. И добавить к этому, в сущности, нечего.

– Но ведь ты пошла за ним, — настаивал Фаррелл. — Ты пыталась вернуть его, ты тоже встала у времени на пути.

Она прислонилась головою к руке Бена, позволив набрякшим глазам снова закрыться, и ответила голосом, слишком усталым даже для досадливой интонации:

– И попала за мое тщеславие под колеса. Как только он коснулся кристаллов, никаких надежд для него не осталось. Но он был моим сыном и решать, как с ним поступить, вправе была только я, а то, что случилось между нами, никого, кроме нас, не касается. Поэтому я сделала, что могла, но больше он уже никогда не вернется. Время, наконец, завладело им.

Фаррелл смотрел на окна и видел, как они исчезают, и как начинает шевелиться за ними знакомая белая пустота.

– Вам пора уходить, — сказала Зия, — все вам, и побыстрее. Я продержу дорогу открытой, сколько смогу.

Бен откликнулся:

– Зия, я не пойду.

Быстрый переход