Изменить размер шрифта - +
— Я теперь многого не помню.

– А Никласа Боннера ты помнишь?

Лицо осталось совершенно пустым, настолько, что о притворстве не могло быть и речи. Она никогда прежде не слышала этого имени.

– Вообще-то, — сказала она, — в Лиге куча людей, которых я никак не могу припомнить. Да она меня теперь и интересует не так, чтобы очень, не то, что раньше.

– О твоем отце этого не скажешь.

Она рассмеялась, обнимая рюкзачок с книгами и прислонясь к Мадам Шуман-Хейнк.

– Взрослым некуда время девать. Им же не задают на дом задач по комьютеру, и пьес они не ставят. Мы вон репетируем «Мышьяк и старое кружево», я собирабюсь играть одну из старушек.

Она продолжала болтать, а ее подружки переминались на углу, и Брисеида зевала и вздыхала в автобусе. В конце концов, Фаррелл ее перебил.

– Я не хотел тебя задерживать, — сказал он. — Просто мне нужно было спросить кое о чем.

Эйффи ожидала вопроса, лишь тень опаски проступила в ее улыбке.

– Что она сказала тебе? — спросил Фаррелл. — В той комнате, когда собирала твой разрушенный разум, пока все остальное разваливалось, что она тебе сказала?

Он старался, чтобы голос его оставался ровным, без малейшей угрозы, но Эйффи отступила на шаг.

– Ну же, уж это-то ты должна была запомнить. Даже если ты не помнишь, как ты там оказалась, или что там происходило, ты должна была запомнить ее, а она наверняка тебе что-то рассказывала. Она не говорила, куда собирается, что с ней станет? Черт тебя побери, скажешь ты мне, о чем она с тобой говорила, или не скажешь?

Кольцевидная змейка тускло засветилась на руле, когда Мадам Шуман-Хейнк приблизилась к скоростному шоссе. Брисеида, высунувшись в окошко, с интересом следила за режущими Залив парусными лодками.

– Пилот вызывает штурмана, — сказал Фаррелл. — На юг Мексика, на север Канада. Прием.

Брисеида хвостом и носом показала, куда повернуть.

 

 

 

Рассказы

 

Два сердца

 

Но никогда, никогда он не ел детей. Во всяком случае до нынешнего года.

Сама я видела его только один раз в жизни. Я имею в виду — до тех событий, о которых собираюсь рассказать. Это было поздно вечером, и грифон поднимался над верхушками деревьев, словно вторая луна. Только в ту ночь не было луны. Казалось, в целом мире не осталось ничего, кроме сверкающих бронзовых перьев, гибкого львиного тела, широких орлиных крыльев, огромных когтей, похожих на изогнутые клыки, и чудовищного клюва, который казался слишком большим для крошечной приплюснутой головы. Уилфрид говорит — после этого я три дня проплакала, но это неправда. И, разумеется, я не пряталась в погребе, как он тоже говорит. На самом деле две следующие ночи я спала на сеновале с нашей собакой Малкой, потому что знала, уж она—то не допустит, чтобы меня украла какая—то летучая дрянь.

Конечно, мои мама и папа тоже не допустили бы ничего подобного. Никогда, если бы только это было в их силах. А Малка очень сильная. Она самая большая и злая собака во всей деревне, и она ничего не боится. Когда грифон утащил Джихейн, маленькую дочку кузнеца, мой папа до того испугался, что даже я это заметила. Посмотрели бы вы, как он вместе с другими мужчинами бегал по всей деревне и пытался организовать ежедневные дежурства, чтобы предупреждать жителей, когда грифон снова вылетит на охоту. Я знаю, он боялся за маму и за меня и делал все возможное, чтобы нас защитить, но мне почему—то не становилось спокойнее. А с Малкой я чувствовала себя в безопасности.

Впрочем, не только папа, но и вообще никто не знал, что теперь делать. Было и так очень скверно, что грифон таскает овец, потому что большинство наших соседей зарабатывали на жизнь, продавая шерсть, сыр и одежду из овчины.

Быстрый переход