Он был представлен также графине Елизавете Баторий, которую в последний раз видел в зеленом открытом автомобиле, одетой в одни золотые цепочки. При ближайшем рассмотрении она оказалась в точности похожей на персидскую кошку с ее пустым ликом и яшмовыми глазами. Пока Фаррелл целовал графине руку, ее пальчик скреб его по исподу ладони.

Бена и след простыл. Фаррелл с удовольствием взглянул бы поближе на Эйффи, но она тоже куда-то исчезла, хотя Гарт де Монфокон то и дело возникал на периферии его зрения, теребя то ус, то рукоятку меча. В конце концов Джулия почтительно присела перед королем Богемондом и негромко произнесла:

– Бог да хранит Ваше Величество.

Фаррелл же восторженно бухнулся на оба колена и возопил:

– Да здравствует Король! Король выше грамматики!

– Это с какого вдруг хрена? — поинтересовался король Богемонд.

Стоявшие вкруг него мужчины все как один кашлянули, и король утомленно промямлил:

– Виноват. Что знаменуют собою сии неслыханные речи?

– Это мое любимое высказывание относительно королей, — принялся объяснять Фаррелл. — Где-то в шестнадцатом веке его произнес Император Сигизмунд. Насколько я помню, ему указали, что он применил дательный падеж вместо творительного.

– Интересно попробовать, — бормотнул король. Он возложил ладони на плечи Фаррелла и похлопал — неуверенно, словно прислушиваясь к новым для него ощущениям.

– Встань, — произнес король Богемонд. — Встань, сэр Пух из рода Медведей, честнейший из всех моих рыцарей.

Фаррелл встал, что оказалось нелегко, ибо король тяжко навалился на него, негромко напевая некий гимн, обладавший разительным сходством с песенкой «Твое обманчивое сердце». Подняться Фарреллу удалось, скрытно цепляясь за расшитую грифонами шелковую перевязь, крест-накрест покрывавшую грудь Богемонда.

Джулия произнесла:

– Да не не будет конца утехам Вашего Величества, — воззрите, я привела с собою для услаждения вашего слуха истинный перл среди лютнистов, равных коему по совершенству нет в Ги Бразиле.

Фаррелл покраснел, что немало его удивило. Он было начал толковать что-то относительно наложенного на него завета, но Джулия, прервав его, сама все рассказала, щебеча на призрачном английском столь легко и привольно, словно он был прирожденным ее языком. Король с завистливым восхищением взирал не нее.

– Треклятая замковая тарабарщина вконец меня извела, — громко пожаловался он, обдав Фаррелла ароматом темного эля. — Я называю ее замковой тарабарщиной, потому что какой же это к свиньям язык, если в нем нет ни единого правила. Просто так вот оно звучит, как выразился некогда Доблестный Принц. Прискорбно, вы не считаете?

Багровый Тюдор снова откашлялся:

– Сир, мой повелитель, не будет ли вам угодно воссоединиться с Королевой? Она уже ожидает Вашего Величества, дабы возглавить купно с вами гальярду.

У него был высокий, лишенный интонаций голос и глаза, сидевшие, словно жемчужины, в глубочайших глазницах.

– Замковая тарабарщина, — продолжал король Богемонд. — Тарабарщина МГМ, тарабарщина классических комиксов — Вальтер Скотт, клянусь Богом, так или иначе это все надергано из Вальтера Скотта, — голос его окреп, преисполнясь угрюмого презрения. — Этим-то, разумеется, что за печаль. Они же не этнолингвисты, они не чувствуют в отношении языка ни малейшей ответственности. В гробу они имели и синтаксис, и морфологию, так? И все до смерти рады.

И король развел руки в стороны, приняв позу бессмысленного, ухмыляющегося довольства. Корона свалилась наземь, Фаррелл нагнулся, чтобы поднять ее.