– Он не из Калифорнии, — сказал Фаррелл. — Можешь мне поверить.

Повернувшись к Джулии, он увидел, что лицо ее приобрело оттенок льда, намерзшего на городской асфальт. Фаррелл, подняв руку, в которую она вцепилась, коснулся ее щеки и почувствовал, что она сжимает челюсти, тщетно пытаясь не позволить зубам колотиться друг о друга.

– Джевел, — сказал Фаррелл, но она не ответила.

Павана окончилась, Никлас Боннер, в подражание прочим танцующим, присел перед музыкантами в глубоком поклоне, но Эйффи, как и прежде, сохранила надменность осанки и даже потянула Никласа Боннера за руку, заставляя его распрямиться. Потом она вдруг отпустила его и направилась прямиком к помосту, у которого стояли Фаррелл и Джулия. Никлас Боннер последовал за ней поступью, в которой продолжала переливаться павана — он все еще безмятежно танцевал сам с собой. Дойдя до Фаррелла, Эйффи остановилась и улыбнулась ему, откинув волосы с блестящего лба.

– Знаете, то, что вы делаете, это просто фантастика, — сказала она,

– мне до сих пор не представилось случая сказать вам об этом. Вы фантастический музыкант.

Ничего не ответив, Фаррелл поклонился. Нос у нее был костистый, он мог принадлежать женщине, куда более старой; рот — плоский и мускулистый; подбородок резкостью очертаний смахивал на выставленный вперед локоть; на загорелой коже виднелись дырочки и уплотнения, оставленные угрями. Но глаза были зелеными, голубыми и серыми сразу, зрачки почти неприметно переходили в райки, так что заглянувшего в них Фаррелла охватило чувство, какое испытываешь, когда под вечер лежишь на спине и следишь за плывущими по небу облаками. Полные посередке веки изгибались, резко сужаясь к краям и придавая глазам форму наконечников копий или украшающих гобелены ромбов.

– Как вас зовут? — спросила она. — Вы профессионал? Я хочу сказать, вы играете где-нибудь? Да, а вот это мой друг, Ник Боннер.

Джулию она словно бы не замечала.

– Великая радость для меня — встретиться с вами, мой лорд.

– Я бедный скитающийся музыкант, не более, — обращаясь к Эйффи, сказал он, — играющий ночами то там, то тут, но нигде по две ночи кряду.

Зубы у Эйффи оказались мелкие и острые — рыбьи зубы. Изобразив на лице чопорность, она опустила глаза и на языке Лиги сказала, уставясь на их соединенные ладони:

– Сэр трубадур, я прозываюсь Эйффи Шотландская, или инако Эйффи из Северных Стран, и сей ночью душа моя всецело отдана танцам. Откройте же мне, не таясь, ваше имя и звание, кое вы носите в вашей стране, а после того явите мне доброту и потанцуйте со мной немного. Я — Эйффи.

– Госпожа моя, существует некий завет, — начал объяснять Фаррелл, но она сразу же перебила его:

– О нет, что для Эйффи сии незначащие запреты? Поверьте, открыв мне свое имя, вы не навлечете на себя никоей беды, но одно только великое благо,

– и она медленно провела кончиком бледного языка по чуть потрескавшимся губам.

Ладонь Джулии сжала Фарреллову и он вспомнил не только ее яростное предупреждение: «Имена здесь кое-что значат», но и слова Сарацина Хамида: «Вы даже богам не позволите вызнать ваше настоящее имя». Повинуясь странному и не очень внятному побуждению, он осторожно сказал:

– Увы, завет сей наложен всесильным императором-магом Пресвитером Иоанном и кто решится отринуть подобное табу? И потому молю вас, более не просите меня, ибо я могу поддаться обаянию вашей красы и навлечь на себя злую судьбу, — в детстве, играя в футбол в переулках и на спортивных площадках, Фаррелл славился умением на бегу обводить защитников.