– а Эйффи пошла пятнами, наподобие листьев сумаха. Тем временем леди Хризеида уже начала легко постукивать по барабану, и Эйффи взяла Фаррелла за свободную руку.

– Ну что ж, потанцевать мы во всяком случае можем, — сказала она. Маленькая ее ладонь оказалась горячей, жесткой и липковатой, с тесно сидящими длинными пальцами.

Она продолжала:

– Сейчас заиграют «Гальярду Маркграфа». Вам известны ее фигуры?

– Полагаю, да, — ответил Фаррелл.

Пообок Никлас Боннер склонился перед Джулией, предлагая ей руку. Она приняла приглашение спокойно, не выказав страха и не оглянувшись на Фаррелла, ушедшего следом за Эйффи. Никлас Боннер, впрочем, оглянулся, и ангельский рот его дернулся, будто хвост охотящейся кошки.

Танец с Эйффи не представлял собой переживания ни сколько нибудь пугающего, ни особо волнующего. Танцевала она старательно и искусно, исполняя ruades и порхающие переходы и высоко взлетая в grиves без запинок и вариаций, легко приноравливая свои шаги к гораздо менее уверенной поступи Фаррелла. Но ее недолговечный интерес к нему, казалось, угас полностью: она не заговаривала с ним, не улыбалась, а если и производила еще какие-либо фокусы со своим языком, то, надо полагать, лишь когда Фаррелл старался высмотреть Никласа Боннера с Джулией, завидуя, даже при том ужасе, который внушал ему юноша, окружавшей того атмосфере всепоглощающего счастья. Улучив минуту, Фаррелл сказал Эйффи:

– Кстати о Пресвитере Иоанне. Он просил передать вам привет.

Эйффи сморгнула, неуверенно глядя на него, — отроковица с выступающим вперед подбородком, почти трогательная полным отсутствием в ней угрозы и тайны, ради которых она готова была поставить на дыбы преисподнюю. И лишь при последних звуках гальярды она вдруг буйно взвихрилась, отлетая от него неровными неистовыми шажками, унесшими ее до самого помоста — Фаррелл отстал на три споткающихся шага — и затем, кружась, вернулась к нему, закончив движение высоким подскоком похожим на яростный вскрик и реверансом, полным столь ослепительного презрения, что Фаррелл замер, чувствуя себя так, словно в изгибе ее руки таилась насмешка над ним всех женщин, каких он когда-либо знал, начиная с его матери.

Музыка смолкла, но никто не склонился перед музыкантами, благодаря за сыгранную ими «Гальярду Маркграфа», ибо Эйффи, встряхнув иссера-каштановой гривой, вскричала:

– Условия заклятия выполнены, теперь вы вольны назвать мне ваше имя. Ибо знайте, что я — дочь короля и девственница, и мы станцевали с вами гальярду.

Зрачки ее стали овальными и каждый обзавелся еле приметно пульсирующей желтовато-зеленой короной.

Ропот чистых голосов, заговоривших по два и по три сразу, поднялся над лужайкой. Танцоры глядели на них, бормоча, придвигаясь поближе друг к дружке

– с усилием, коего требовали пропитанные потом туники и мантии, ставшие слишком влажными, чтобы шуршать. Фаррелл поискал глазами Джулию, но ее заслонял Никлас Боннер. Эйффи широко повела рукою в сторону, и рядом с нею возник Гарт де Монфокон — левая ладонь на рукояти меча, правая теребит поникший кончик пенснеобразных усов. Фаррелл выдавил:

– Иисус сладчайший! Так он ваш отец?

– О да, — отчетливо промолвила Эйффи. — Король Гарт, который был и будет первейшим среди властителей Ги Бразиля, чье правление и поныне остается самым долгим из всех.

– Дочь моя — принцесса множества царств, — негромко сказал Гарт де Монфокон, — независимо от того, король я или не король.

Эйффи взяла его под руку, они стояли пред Фарреллом с одинаковыми широкими, хитрыми улыбками, и в памяти его всплыло вдруг обыкновение Брисеиды прижимать голову к щеке Зии так, чтобы обе могли смотреть на все одними глазами.