– А, вам она представлялась совсем иной? Ну что же, я лишь недавно обратилась в леди Дженит, на Празднестве в честь Дня Рождения Короля я была еще Дрейей, принцессой Татарии, мятежной наездницей, без жалости поражающей всякого, кто покусится на ее твердыню в горах.

Теперь Фаррелл припомнил ее — пронзительно выкрикивавшее что-то привидение в красном парике и раззолоченных кожаных латах, даже во время танца не выпускавшее из рук двух копий.

– Только она мне наскучила, — продолжала леди Дженит. — Что ни говорите, а вечных разбойников никто по-настоящему не любит да и уклад их жизни, в конце концов, попросту скучен. Так что я упаковала Дрейю со всеми ее причиндалами — оружием, доспехами, сварливыми божками, со всеми ее амулетами и бесконечными семейными преданиями — и продала Маргрит фон дер Фогельвейде, которой до того опротивело состоять при герцоге Манфреде в опереточных герцогинях, что она готова была ухватиться за первую попавшуюся дрянь. И вот, прошу любить — скромная, но пылкая Дженит из Картерхаф, бросившая ради своей любви вызов Эльфийскому Царству — она, к тому же, и одевается гораздо лучше, чем бедная Дрейя.

Дама присела перед Фарреллом в глубоком и неожиданно изящном реверансе и, подмигнув, распрямилась.

– Выходит, у вас это дозволено? — медленно спросил Фаррелл. — Взять да и перестать быть тем, кто вы есть в Лиге, и стать отныне кем-то иным? И вы вправе продавать ваши роли, торговать ими?

Он ощущал себя сбитым с толку, почти обиженным.

– Наших персонажей, — поправила его леди Дженит. — Мы еще называем их личностными отпечатками. О да, разумеется, мы меняем и изменяем их, и отправляем в отставку по собственной прихоти и без всяких препон, следует только зарегистрировать перемену в Геральдической Палате, — пока продолжался разговор, ее сахаристо-белое лицо становилось влажно-розовым. — А иначе, готова ручаться, все обратилось бы в нестерпимую скуку. Как, остаться навеки прикованной все к той же истертой личине, довольствоваться одним притязанием, единственным покроем одежд, одним-единственным мужем все с тем же бессменным носом? О нет, мой добрый музыкант, мы живем, быть может, и в Средних Веках, но однако же все еще в Калифорнии.

Сиамский котенок, весь вечер бесстрашно бродивший по комнатам, устремился к ним на негнущихся лапках, желая проникнуть в чудесные тайны влачившегося по полу подола леди Дженит. Она подхватила его (котенок яростно забарабанил ее по подбородоку) и сказала Фарреллу:

– Представляю вам сэра Мордреда, названного так, потому что он злющий, злющий, злющий! — последние слова наполовину заглушила шерстка котенка.

Фаррелл спросил:

– И часто это случается? Я хочу сказать, люди у вас то и дело примеряют на себя новые роли?

Леди Дженит рассмеялась котенку в живот — котенок, словно завзятый боксер, молотил ее по ушам.

– О нет, напротив, это далеко не общее правило. У нас немало людей вроде леди Хризеиды и лорда Гарта, чьи личности не изменяются ни на йоту от одного Турнира Святого Кита до другого, разве что обогащаются, становясь все более достоверными. Но для тех из нас, кто отличается меньшим постоянством, истинное наслаждение кроется в том, чтобы по собственному выбору обращаться в иного человека — в той мере и на тот срок, на какой нам этого хочется. Прежде чем стать Дрейей, я была Люцией ла Сирена, пылкой девой древней Кастильи, а назавтра могу оказаться девицей Мэриан из Шервудского Леса или Мелюзиной, Дамой-Драконом, и никто на меня за это коситься не станет. Сквайр Танкред, Джеффри, граф Восточной Марки, прекратите вы, наконец?

Двое мальчишек, с которыми Фаррелл чуть раньше успел поболтать, с грохотом пронеслись по буфетной — оба наполовину бежали, наполовину дрались, выкрикивая бездыханными истерическими голосами:

– Сквернавец, еретик, я пущу твои кишки на подвязки!

Сэр Мордред зарычал, гневно хлыстнул хвостом воздух и попытался вскарабкаться по головному убору леди Дженит.