По правде сказать, поначалу общались мы не так интенсивно, как я надеялся. В основном мы дружелюбно помалкивали, что характерно скорее для пожилой пары, уже лет тридцать состоящей в законном браке, — вроде тех супругов в ресторане в Сиднейской бухте, тех, что сидели по одну сторону стола, предпочитая любоваться видом, а не болтать друг с другом. Приблизительно в два часа ночи по сиднейскому времени (полет длился уже несколько часов) мы являли собой такую картину: я выбирал, какой фильм посмотреть, иногда отпуская комментарии и не зная, на чем бы остановиться, а Поппи, потратив минут пять на короткий отчет о проделанной работе, теперь использовала свой ноутбук в иных целях — решала невероятно сложное трехмерное судоку.
Но, что важнее, отрываясь время от времени от наших занятий, мы разговаривали.
— А что у вас со сменой часовых поясов? — поинтересовался я.
— М-м?
— Ну, на этой вашей работе биологические часы наверняка идут вразнос. Как вы с этим справляетесь?
— Да никак, — пожала плечами Поппи. — Иногда дома в выходные просыпаюсь немного раньше, чем обычно, иногда немного позже. Ну и ладно.
Я завистливо вздохнул:
— Во что значит молодость.
— Вы еще не в инвалидном кресле, дедуля.
— И все же мне понадобится день или два, чтобы прийти в себя после этого путешествия, по опыту знаю. А ведь мне нужно оклематься как можно быстрее, потому что на этой неделе я должен принять важное решение.
— Решение?
— Да. Я уже полгода не хожу на работу. И мне предстоит встреча с дамой, которая ведает профпригодностью и здоровьем персонала в нашем универмаге, я должен сказать ей, возвращаюсь я на работу или нет. Но даже если я скажу, что возвращаюсь, она может счесть, что я еще недостаточно здоров, и под этим предлогом начальство способно… — я не сразу вспомнил подходящий эвфемизм, — отпустить меня. Думаю, на такой исход они и рассчитывают.
— А вы сами?
— Что я?
— Хотите вернуться?
Я задумался, вопрос показался слишком сложным, чтобы сразу ответить. Однако я не столько размышлял, сколько мысленно представлял, что ждет меня дома: промозглый февральский холод, пустая квартира, куча никому не нужной почты под дверью. Да уж, невеселая перспектива. В тот момент я чувствовал себя не в силах длить мое одинокое существование и уж тем более принимать какие-то решения.
— Знаете, мне до сих пор кажется, — прервал я молчание, — что вот вернусь я домой, а она там, ждет меня. Каролина. У нее остались ключи, значит, такое возможно. Я открываю дверь и порога не успеваю переступить, как уже понимаю: она вернулась. Я ее еще не увидел, но чувствую, в доме кто-то есть — радио включено, на кухне пахнет свежесваренным кофе. В квартире тепло и чисто. А потом я вижу ее: она сидит на диване, читает книгу, поджидая меня… — Я развернулся к Поппи: — Но этого не будет, верно?
Вместо ответа она сказала:
— Конечно, вы ходите к психотерапевту, но есть ли еще кто-то, с кем вы могли бы об этом поговорить? Кто-нибудь из родственников, например?
Я покачал головой:
— Мама умерла. Она умерла молодой, двадцать с лишним лет назад. Отец — безнадежный случай. Мы с ним никогда толком не разговаривали. Братьев и сестер у меня нет.
— Друзья?
Я подумал о семидесяти френдах на «Фейсбуке». И честно признался:
— Почти нет. Был у меня друг по имени Тревор. Жил по соседству, но переехал в другой город. А кроме него… — Я осекся, мне вдруг захотелось сменить тему либо уж, по крайней мере, объект внимания. — А у вас? Есть братья или сестры?
— Не-а, — рассмеялась Поппи. |