Он внимательно наблюдал за ней, пока они легким галопом пересекали поле. Она уверенно держалась в седле, хотя ей не хватало той непринужденности, которой обладал он, но он ездил верхом с детских лет. Улыбка, которую она послала ему, была настолько полна удовольствия, что он почувствовал себя виноватым от того, что не брал ее с собой раньше.

Он установил легкий аллюр, не желая слишком жестко подгонять Маделин. Когда они добрались до стада, Риз объяснил, как он работает. Стадо уже было поделено на три группы, занимающие различные секции; все стадо было слишком большим, чтобы перегонять его в одиночку. Он проводил много времени, перемещая его к свежим пастбищам и удостоверяясь, что животные их не выбивали. Он указал на группу, которую им предстояло перегнать, и подал ей веревку, сложенную кольцом.

– Просто взмахни этим у плеча лошади в понукающем движении и позволь ей самой выполнить работу, если корова решит отбиться от стада. Все, что ты должна делать, это сидеть глубоко в седле и держаться.

Сидеть глубоко в седле было не проблемой; крупная ковбойская упряжка казалась колыбелью после маленького седла, к которому она привыкла. Она взяла веревку и попробовала сделать несколько волн, желая убедиться, что лошадь не испугается. Риз обращался с веревкой, как с само собой разумеющимся, чем та, безусловно, для него и была.

Маделин наслаждалась работой. Ей нравилось находиться на воздухе, был своего рода покой в верховой езде вблизи стада и редком помахивании веревкой, в звуке гортанных выкриков и изучении верховой езды на хорошо обученной лошади. Больше всего ей нравилось наблюдать за Ризом. Он родился, чтобы заниматься этим, и это сквозило в каждом его движении и произнесенном звуке. Он ездил на лошади, будто был ее частью, предвосхищая каждое изменение в движении, поощряя животных свистом и выкриками, которые, казалось, в то же самое время успокаивали их.

От удовольствия она испытывала почти ошеломление, ее чувства были перегружены. Она чувствовала себя так с того самого послеполуденного времени, когда его самообладание разбилось и он взял ее, как одержимый. Тело Маделин насытилось, эмоции освободились, чтобы потянуться к нему и затопить его любовью, которая переполняла ее. У нее не было никаких иллюзий по поводу того, что сражение выиграно, однако первый раунд осталась за ней; до вчерашнего дня он никогда не позволял ей ласкать себя так, как она ласкала, и никогда не задерживался в кровати утром, как сегодня, чтобы снова заняться с ней любовью. На его лице все еще преобладала прежняя суровость и хмурость, но он стал более расслаблен. Судя по последним двадцати четырем часам, ему должно быть, было трудно держать контроль над своими сексуальными желаниями. Эта мысль вызвала у нее улыбку.

Они остановились пообедать и позволить стаду и лошадям напиться из небольшого природного водоема. Позаботившись о лошадях, Риз привязал их поблизости и сел рядом с ней на небольшое возвышение, которое она выбрала в качестве места для приема пищи. Он снял шляпу и положил ее на траву рядом с собой.

– Как тебе, пока нравится?

– Очень. – Ее губы мягко изогнулись, когда она вручила ему сандвич. – Здесь настолько мирно, ни автомобилей, ни телефонов, ни смога. Утром, тебе, вероятно, придется помочь мне выбраться из кровати, но оно того стоит.

– Я натру тебя вечером мазью. – Его глаза сверкнули в ее сторону. – Позже.

Это заявление заслуживало поцелуя. Затем она выпрямилась и развернула свой собственный бутерброд.

– Как я работаю? Я не сделала ничего совсем уж дилетантского?

– Ты прекрасно справляешься. Единственная проблема состоит в том, что я продолжаю волноваться, как бы ты не упала и не поранилась. Ты – мой первый ковбой женского пола.

Он относился к женщинам с южной деликатностью, но она не возражала против его обходительного обращения, пока он не начнет пытаться мешать ей делать то, что она хочет.