|
Наконец они задами подъехали к огороду, спускавшемуся уступами в овраг. Иван едва слышно свистнул; от изгороди отделилась четвероугольная приземистая тень – это был человек, закутанный в огромный тулуп, – простучала зубами: «Замор-роз-зили, милос-ттивц-ц-цы!» – и приняла коней. Князь Федор замешкался, прикидывая, какие еще найти доводы, чтобы образумить государя, но Иван приглашающе махнул рукой – не отставай, мол! Царь же лишь оглянулся на него незряче, будто на неживую помеху, и устремился вперед: глаза блестят, губы плотно сжаты, уши стали торчком… Лоб его блестел испариной даже на морозе, и князь Федор понял, что сейчас его легче убить, чем остановить – в точности как кобеля, бегущего на собачьи свадьбы! И он окончательно махнул рукой на уговоры, решив молча вытерпеть все до конца.
Проторенная тропка вывела к заднему крыльцу, и низкая боковая дверка тотчас распахнулась при их приближении. Князь Федор стиснул рукоять пистолета за поясом… но нет, это была не засада; взволнованный женский голос прошептал: «Милости просим! Заждались!» – и вся троица вступила в тесный коридорчик, а из него сразу в комнату с низким сводчатым потолком, под которым белела расстеленная кровать и так крепко, жарко пахло распаленным женским телом, что Петр громко задышал носом, а Иван сладострастно простонал: «Заждалась, лапушка!» Приведшая их женщина быстро, нога об ногу, скинула валенки, в которые была обута, движением плеч освободилась от шубенки (под ней была лишь рубаха на голое тело), и этот дух сладострастной самки еще крепче ударил по ноздрям. Петр покачнулся и слепо, напористо зашагал к постели, куда уже успела скользнуть бабенка, источавшая пряный запах распутства. Князь Федор увидел, как молодой царь вскочил коленками в пуховики, сразу провалившись чуть не до пояса, но тут Иван, буркнув ему вслед: «Штаны снял бы, ваше величество!» – взял брата за плечи, обернул спиной к кровати и вытолкнул в темные сенцы, накрепко захлопнув за ним дверь.
Князь Федор несколько раз глубоко вздохнул, силясь успокоиться, но не смог. К дрожи волнения прибавилась дрожь холода (сени выдувало насквозь!), и у него теперь зуб на зуб не попадал. Так уж сложилось, что весь строй мыслей и чувств его был устремлен лишь на воспоминания, и, как ни был оскорбителен образ этой распутной постели даже для мыслей о его тайной жене, князь Федор не мог избавиться от незабываемых картин: ее благоговейный взор сквозь завесу спутанных кудрей, и ароматные, нежные бедра, содрогающиеся под его поцелуями, и пересохшие губы, почти с мольбой, почти со страданием выдыхающие его имя… Он зажмурился: счастье и тоска тягались в его душе, но ничто из них не могло осилить – рвали сердце на части! Тяжелый хрип, а потом гортанный, довольный смешок донеслись до него из-за двери, и князь Федор с омерзением отпрянул. Однако там не стеснялись – разошлись в буйстве вовсю, и скоро князь Федор понял, почему Иван не оставил молодого царя наедине с его любовницей: когда тот мгновенно изверг свое нетерпение, на постель взобрался Иван и принялся медленно, умело, напоказ ласкаться с девкою, этим изощренным зрелищем вновь возбуждая и обучая неопытного Петра. К тому времени, как Иван завершил свой урок, Петр вновь был готов к бою, и не успел его фаворит еще слезть с постели, как прилежный ученик начал выказывать свои успехи. Князь Федор уставился в стену, стиснул зубы. Он отнюдь не был ханжой, вот уж нет, и как ни был влюблен в Марию, понимал, что мужчине надобно не только сердце наполнить, но и блуд почесать. А если ему самому не хочется никого, кроме возлюбленной, так ведь не всем же везет в жизни! Что ж, что Петру еще двенадцать лет: его род рано начинает, да и наставник все время будоражит. Ну а Ванька – он таков, каков есть, его уж не переделать. «Разве я сторож брату мо-ему? – усмехнулся князь Федор. |
