— Что ж, вы не сомневаетесь в его подлинности? — спросил он слегка насмешливым тоном.

Лаваред взглянул на него с удивлением.

— Будем откровенны, мистер Лаваред. Я, конечно, вам очень благодарен, что вы взяли на себя исполнить это поручение, но вы напрасно беспокоились: я уже все знаю.

— Все?

— Без исключения! Я даже знаю, зачем вы ко мне пожаловали.

— Вы преувеличиваете.

— Нисколько.

— Докажите.

— Тюрьма Макари.

Арману оставалось только поклониться.

— Вы совершенно правы. Я хотел сообщить вам именно это название. Таким образом, желание заключенного исполнено.

— Да, отчасти. Но у него есть и другое желание.

— Какое?

— Выйти из тюрьмы!

— Ну да, конечно. Но я не думаю, чтобы это было так легко.

— А я вам скажу, что ваш кузен уже другого мнения.

— Уже? Значит, вы успели войти с ним в сообщение?

— И настолько хорошо, что ему известен срок, когда он выйдет из тюрьмы. Это будет послезавтра, а пока возвращайтесь домой и приготовьтесь следовать за тем, кого сейчас к вам пришлют.

И не дожидаясь ответа пораженного собеседника, Джеймс Пак повернулся на каблуках и тут же исчез за углом Парамата-стрит.

— Нет, — несколько очнувшись от удивления, проговорил Лаваред, — нет, никогда в жизни я еще не видел такого нагромождения тайн. Впрочем, — прибавил он с беззаботным жестом, — в этом нет ничего печального. Лучше-ка я пойду домой. Оретт и в особенности Лотия очень обрадуются тем новостям, которые я им принесу.

И, придя к такому решению, Лаваред быстро зашагал домой.

А Робер в то время, как происходил разговор его кузена с Джеймсом, садился в кэб в сопровождении двух полисменов. Карета покатилась по улицам старого Сиднея, потом по широким правильным авеню нового, и, наконец, остановилась у массивных ворот старой крепости. Тюремная стража в светло-серых мундирах приняла арестованного у полиции, ворота тюрьмы затворились, пропустив Робера, и опять закрылись за ним, прогремев железными засовами. Его провели в небольшую залу, где его ожидал чиновник, сидевший за столом с пером в руках. Здесь Робер узнал, с каким уважением относятся в Австралии к личной свободе каждого. Увидев Робера, чиновник заглянул в лежавшую перед ним квитанцию и спросил с вежливым поклоном:

— Вы — корсар Триплекс?

Жених Лотии наклонил голову.

— Хорошо. В Европе есть дурная привычка прибавлять номер к имени арестантам, но мы, свободные сыны Австралии, считаем это покушением на свободу. Поэтому, как вам будет угодно: сохранить ваше имя или принять какой-нибудь псевдоним?

Робер с удивлением взглянул на говорившего.

— Если вы так уважаете свободу, то не выпустите ли меня отсюда? — сказал он веселым тоном, довольно странным в его положении.

Это замечание показалось до того забавным чиновнику, что он расхохотался до слез.

— Все, кроме этого, — ответил он, немного отдышавшись. — Ведь не мы запираем вас сюда, а общество. Внутри этой ограды мы всемогущи, но наша власть кончается у ворот тюрьмы. Вы увидите, однако, что мы внутри предоставляем заключенным самую широкую свободу. Конечно, господин корсар, — прибавил он любезным тоном, — вам угодно занять помещение поудобнее?

— Да, по возможности.

— И, вероятно, тюремный обед покажется вам недостаточно подходящим? Может быть, вы предпочтете получать обед со стороны?

— Вы предупреждаете мои желания.

— Очень рад, что угодил вам. Я должен прибавить, — продолжал он, — что вам предоставляется право требовать все, что угодно, понятно, за соответствующее вознаграждение.