– Это я. Ну и что же ты тут делаешь?

– Ничего особенного. Я просто размышляю.

– Не буду тебе мешать.

Он боится, как бы она не ушла, и отвечает неловко, что «в саду есть место и для двоих».

Минна садится на землю, развязывает тесёмки капора, чтобы ветер коснулся ушей… Она рассматривает Антуана пристально и без всякого стеснения, словно мебель:

– Знаешь, Антуан, вот таким ты мне больше нравишься, во фланелевой рубашке и без жилета.

Он вновь краснеет.

– Ты так считаешь? Без мундира мне лучше?

– Конечно. Только в этой соломенной шляпе ты смахиваешь на садовника.

– Спасибо!

– Я бы предпочла, – продолжает Минна, не обращая внимания на его слова, – я бы предпочла кепку!

– Кепку! Ну, знаешь, Минна, это ты загнула!

– Кепку, как у велосипедиста, да, да… И ещё волосы… Подожди-ка!

Она прыгает, распрямив ноги, будто кузнечик, приземляется на коленки рядом с ним и снимает с него шляпу. Смущённо подобравшись и отпрянув от неё, он становится грубым:

– Отстань от меня, маленькая чертовка!

Она растягивает губы в улыбку, а в серьёзных глазах её отражаются круглые холмики, небо, белое от зноя, дрожащая ветка сливового дерева… Причёсывая Антуана маленьким карманным гребешком, она крутит кузена равнодушно и бесстыдно, будто имеет дело с манекеном.

– Не вертись же! Вот так! Чёлку на лоб и зачесать с боков… Волосы у тебя слишком короткие… Всё равно теперь гораздо лучше. Если бы ещё кепку в чёрно-фиолетовую клетку…

Последние слова слишком ясно указывают на усталого героя, дремлющего возле укреплений, – она замолкает, оставив в покое свой манекен, и садится на землю, не говоря больше ни слова. «Снова эти её причуды!» – думает Антуан.

Он также молчит, и в душе его раздражение борется с неясным Желанием. Минна так близко от него – он мог бы сосчитать её ресницы! – с маленькими худыми руками, холодными, словно мыши, с этими остренькими пальцами, пробегающими по вискам, задевающими уши… Ноздри его большого носа подрагивают, пытаясь удержать ускользающий запах вербены… Он сидит с покорным и недовольным видом, в ожидании новых вражеских вылазок. Но она грезит о своём, сложив руки и глядя прямо перед собой невидящим взглядом, не замечая смущения Антуана, уродливого как Дон Кихот: у него большой, костистый и добрый нос, большие глаза и юношеские крути под ними, большой благородный рот с крепкими квадратными зубами, неровный цвет лица с красными пятнами на подбородке…

Внезапно очнувшись, Минна стискивает зубы и вытягивает вперёд палец с острым ногтем.

– Вон там! – говорит она.

– Что такое?

– Ты его видишь?

Антуан всматривается, прикрыв глаза от солнца шляпой, а затем равнодушно зевает:

– Конечно, вижу. Это папаша Корн. Что с того?

– Да, это он, – выдыхает Минна трагически.

Она встаёт на цыпочки, так что её тонкие ноги напрягаются, и выбрасывает вперёд обе руки, точно фурия:

– Я его ненавижу!

Антуан чувствует приближение очередной «причуды». Он принимает нарочито безразличный вид; жалость борется в нём с подозрительностью:

– Что он тебе сделал?

– Что он мне сделал? Да то, что он уродлив, что дядя Поль отдал ему часть сада под огород, что я не могу больше прийти сюда, не встретив папашу Корна, который похож на жабу, от которого несёт мочой, который сажает свой лук-порей, который… который… Господи, как я страдаю!

Она заламывает руки, будто маленькая девочка, играющая роль Федры.