Этого Минна не предусмотрела.

– Вы не знаете, когда он вернётся?

– Непостоянство его привычек не позволяет высказывать какие-либо предположения на сей счёт, мадемуазель.

«Мадемуазель» в удивлении поднимает глаза на того, кто это сказал, и ей становится ясно, что подобное бритое лицо не может принадлежать камердинеру. Она колеблется.

– Вы разрешите оставить ему записку?

Безбородый молодой человек безмолвно раскладывает на столике в прихожей письменные принадлежности. Он движется с проворством танцора, покачивая бёдрами на ходу.

«Сударь, я заглянула к вам по пути…»

На письме Минна изъясняется с трудом. Воображению её, умеющему рисовать быстрыми яркими мазками, претит вереница медленно выводимых на бумаге слов.

«"Сударь, я заглянула к вам по пути…" И это существо, что торчит за моей спиной! Неужели он боится, что я прихвачу с собой чернильницу?»

Открывается дверь, и в ушах Минны нежной музыкой звучит знакомый голос старого алкоголика:

– Иксем, проводите же мадам в гостиную. Дорогая мадам, прошу извинить строгость порядков, призванных оградить моё суровое уединение…

Можи отступает, втянув кругленькое брюшко, чтобы пропустить Минну, которая входит, ослеплённая волнами жёлтого света, в длинную комнату с меблировкой из морёного дуба.

– О, здесь всё жёлтое! – восклицает она весело.

– Вот именно! У меня всем доступное солнце, настоящий маленький Прованс! Я выложил двести франков за этот золотистый газ. И всё ради кого? Ради вас одной!

Его рука победоносно указывает на жёлтые занавески, скрывающие окно. Золотые ресницы Минны вздрагивают. Она вспоминает солнечные ванны в спальне Сухого дома, согревающие её хрупкое обнажённое детское тельце… Старый дом с его звучным костяком, виноградник с синеватой травой, где она бегала вместе с Антуаном, где расцветала их ребяческая идиллия… Только куда же подевалась розовая ветка бегонии, что стучала в окна тонкими пальчиками своих цветов?

Всё ещё во власти этой галлюцинации, она поворачивается к Можи с вопросом, замершим на устах, ибо видит бритого эфеба, который открыл ей дверь. Можи всё понимает:

– Иксем, вам не нужно что-нибудь купить?

– Да-да, конечно, – отвечает тот, и в его подвижных глазах грызуна не отражается ничего, кроме вежливого безразличия.

– Очень хорошо. У меня как раз кончились спички. На левом берегу есть потрясающий магазинчик, там их продают по два су коробок, понимаете? Принесите мне один в качестве образчика. Да сохранит вас Бог, мессир! До завтра…

Молодой человек кланяется, поводит бёдрами, исчезает.

– Кто это? – спрашивает Минна с любопытством.

– Иксем.

– Как?

– Иксем, мой личный секретарь. Очень мил, правда?

– Если вам так угодно.

– Разумеется, угодно. Бесценный малый. Очень изящно одевается, и это производит благоприятное впечатление на кредиторов. А кроме того, у него особый вкус, к счастью, отчего он и был выкраден из Лондона, этот ураниец.

Минна недоуменно хмурится… Как! Неужели толстяк Можи… Но он с фамильярной насмешливостью успокаивает её:

– Нет, дитя моё, вы меня неправильно поняли. Имея Иксема, я совершенно спокоен: могу пригласить подругу, двух подруг, трёх подруг – одновременно или поочерёдно – и не мучиться сомнением: «Явится ли она в следующий раз ко мне или же ради прекрасных глаз моего двадцатипятилетнего секретаря?» Садитесь вот здесь, эта этрусская ваза прекрасно гармонирует с вашими волосами…

Он придвигает к ней глубокое кресло, подкатывает столик, на котором подрагивают ландыши… Минна усаживается, смущённая сердечным обращением Можи.