— Хорошо, в таком случае давайте пройдем в его кабинет. Я знаю, что еще слишком рано, но я могу подождать. Теперь я безработная, так что могу ждать хоть целый день.

— Позвольте задать вам вопрос. Зачем вам все это нужно? Почему бы вам просто не вернуться к своей работе?

«Потому что я знаю, что вы просто лживый спецагент. Потому что я знаю, что вы не ищете Марка Риццо. Потому что я дала обещание ребенку, которого похитили и превратили в некое подобие циркового урода».

Дарби молчала.

— Итак, — сказал Китс, хлопнув себя по коленям, — я свою работу сделал. Приятно было познакомиться, мисс МакКормик.

Он начал подниматься, но Дарби положила руку ему на плечо и толкнула обратно на стул.

Боковым зрением она заметила, что один из качков сделал шаг к двери кабинета.

— Докажите, что я ошибаюсь, — предложила она Китсу.

— Насчет чего?

— Насчет того, что вы работаете на спецслужбы. Выверните карманы, покажите мне, что у вас там лежит.

Китс холодно смотрел на нее.

— А еще можно осмотреть кисти ваших рук, — продолжала Дарби. — Возможно, там закреплены микрофоны.

Она потянулась к Китсу и схватила его за левое запястье. Не успела она его повернуть, как Китс свободной рукой перехватил ее локоть. При этом пола его пиджака оттопырилась, и Дарби заметила торчащий из наплечной кобуры приклад пистолета.

— До сих пор я вел себя как джентльмен, — произнес Китс. — Но вы вторгаетесь в мое личное пространство.

— Привыкайте. — Дарби пожала плечами, выпустила его руку и встала. — Я сама найду выход. Не надо меня провожать. Но я уверена, что мы с вами еще встретимся.

Глава 35

Много лет назад Марк Риццо усвоил, что с темнотой необходимо жить в мире. Еще ребенком он узнал, что она способна усиливать эмоции, особенно страх. И боль. Его отец не отличался ни спокойствием, ни выдержкой. Его могло вывести из себя все, что угодно, от пролитого молока до плохих отметок в табеле.

Отец предпочитал ремень. Ему нравился сам ритуал. Он медленно — всегда медленно! — вставал. Уже стоя он расстегивал ремень и начинал выдергивать его из шлевок забрызганных краской джинсов. Когда ремень оказывался у него в руках, он наматывал его на большой, мясистый, мозолистый кулак. Чаще всего, хотя далеко не всегда, он садился снова на стул и ждал. Иногда это ожидание длилось час, иногда растягивалось на два дня. Марку запомнился случай, когда его застали за тем, что он бросал камни в голубя, сидящего на крыше гаража. Он это делал просто потому, что ему был неприятен вид этого голубя. Он угодил камнем в окно. Окно разбилось. Наказания пришлось ожидать целый месяц.

Отец всегда наказывал его в темноте. Всегда. Хуже всего было то, что Марк не видел ремня. Его будил хлесткий удар. Он поднимал руки, а ремень продолжал хлестать, пока отец не уходил, отдуваясь и пыхтя. В темноте боль казалась еще сильнее. Какой бы выдержкой и силой воли ни обладал человек, его мозг не был способен справиться с этой болью. И ожидание боли от ремня или его пряжки всегда было страшнее самой боли.

Вот как сейчас. Захватившие его люди еще не причинили ему боль, но это был лишь вопрос времени. Марк знал, что ему этого не избежать. Потому что он находился там, где людям делают больно.

Обнаженный и совершенно беспомощный, он был заперт в кромешной тьме в крошечной сырой камере, где даже выпрямиться в полный рост было невозможно. Марк сидел или лежал, то засыпая, то просыпаясь и прислушиваясь к звукам за металлической решетчатой дверью. Откуда-то доносился шепот. Кто-то молился Богу. Кто-то кричал, умоляя о пощаде и милосердии.