— Знаю, но какое отношение это обстоятельство имеет к львиной шкуре?

— Шкура должна достаться шейху.

— Таков ваш обычай?

— Да.

— Но ты ведь только что сказал, что шкура побежденного зверя принадлежит победителю?

— Да. Но когда победителей много, ее получает самый знатный, то есть я. Поэтому разрезать шкуры на всех нам совсем незачем.

— Понятно. Итак, ты — победитель?

— Конечно. Разве я не присутствовал при смертельном бое?

— И к тому же ты — самый знатный из победителей?

— Да, потому что я — шейх.

— Вот в этом ты жестоко заблуждаешься. Знаешь ли ты, кто я?

— Да. Ты эфенди.

Он сказало это довольно пренебрежительным тоном.

— Да будет тебе известно, эфенди бывают очень разные, — пояснил Шварц. — Ниже меня стоят сотни эфенди, и каждый из них знает и значит больше, чем знаешь и значишь ты. Так что самый знатный из победителей — не ты, а я. И кроме того, у тебя нет ни малейшего права называть себя победителем. О твоем мужестве и твоих деяниях никогда не будут ни петь, ни слагать легенды. Ты оскорблял этих зверей, но разве может твоя хваленая смелость сравниться с их! Когда ты услышал их голоса, ты хотел бежать.

— Это была шутка. Я ведь остался.

— Да, после того, как услышал, что бегство может оказаться еще опаснее и что я собираюсь сразиться со львом. А потом «Господин с толстой головой» пришел, и ты со своими «храбрецами» уполз в укрытие и даже к мертвым львам осмелился приблизиться только после того, как снова разгорелся костер и вы убедились, что опасность миновала.

— Эфенди, ты хочешь меня оскорбить?

— Нет. Я только хочу предостеречь тебя от заносчивости и посягательств на чужую собственность. Эти львы принадлежат только тем троим, которые с ними сражались, а именно мне, Хаджи Али и ибн аль-Джидни. Никто другой трофеев не получит.

— Этого мы не можем допустить. Даже если ты и эфенди над всеми эфенди, ты все же только гяур и не имеешь здесь никаких прав. Мы мусульмане, и мы возьмем шкуры. И лучше тебе не сопротивляться, а не то…

Он остановился.

— Ну, и что же будет тогда?

— Тогда мы тебя заставим! — отвечал шейх, сделав угрожающее движение рукой, в которой он все еще держал нож.

Тогда Шварц подошел к нему, положил руку ему на плечо и сказал:

— Вы спрятались от львов, а мы их победили. Неужели ты думаешь, что мы испугаемся вас, струсивших перед теми, кого мы убили? Если вы сейчас же не уберете ножи, я вас всех перестреляю!

Он выхватил револьвер, и в тот же миг все ножи исчезли.

— И еще кое-что я хочу тебе сказать, — продолжал немец. — Ты считаешь истинной свою религию, а я свою. Каждый имеет право так поступать, в этом даже его долг, и меньше всего я склонен поносить твою веру. Того же я могу и должен требовать от тебя. И если ты еще раз назовешь меня гяуром, я отвечу на это оскорбление тем, что вытяну тебя моим верблюжьим хлыстом по лицу, и ты будешь в течение всей твоей жизни носить рубец в знак позора. Запомни, я привык держать мое слово!

Ударить бедуина или хотя бы пригрозить его побить — значит нанести ему самое страшное оскорбление, какое только можно вообразить. Шейх отступил назад, среди его людей пронесся ропот.

— Эфенди, — воскликнул он, — ты понимаешь, что говоришь?

— Прекрасно понимаю и сделаю, как говорю. Ты назвал меня гяуром, а я пригрозил тебе за это хлыстом — итак, мы квиты. А теперь позаботься о том, чтобы мне не пришлось приводить мою угрозу в исполнение, и не пытайся снова трогать этих львов, к которым ты не имеешь никакого отношения.