– А если я не хочу, не могу, не умею? – спрашивала я. – Не все люди способны на самопожертвование ради других, как ты. Мама говорит, что подвиги – удел или идиотов, или тех, кому нечего терять.

– Твоя мать тоже совершает подвиги. Она защищает людей, попавших в сложные ситуации. Женщин, детей. Она на стороне слабых и бессильных. Или ты думаешь, я бы пустила ее на порог своего дома, если бы было не так?

О, в этом я была уверена. Мои бабушка и мама отличались удивительной категоричностью, не свойственной мне. Мама отрезала людей от себя за малейший проступок, пусть совершенный не со зла, а от слабости. Бабушка точно так же вычеркивала людей из своей жизни, если они поступили недостойно, согласно ее представлениям о том, что такое хорошо, а что плохо. Я же всегда пыталась понять, что подвигло человека на подлость. И всегда заранее его оправдывала.

Мама считала, что я не проживу с таким отношением. Что мне не хватает жесткости. А компромиссность – удел слабаков.

– Это как рубить хвост собаки по частям. Лучше сразу купировать и успокоиться, – объясняла она мне. Напомню, мне тогда было семь-восемь лет. Пример с собакой был взят из жизни – наши соседи завели щенка, порода которого требовала купирования хвоста и ушей. Я слышала, как скулит щенок, которому сначала купировали хвост, а потом, спустя время, – уши. Щенок плакал, как маленький ребенок. Я тоже засыпала в слезах, слыша его скулеж за стенкой.

– Люди – сволочи, – твердила мне мама с раннего детства, – нельзя верить ни единому слову. Тебя обманут, предадут, продадут, не моргнув глазом. Дружба? Закончится в тот момент, когда на столе появятся деньги. Любовь? Продаются и женщины, и мужчины. Квартира получше, возможностей побольше. Хочешь верить в любовь – на здоровье. Только сначала оформи документы в свою пользу. Завещание, брачный контракт. Вся любовь должна быть зафиксирована на бумаге нотариусом.

– Мам, я так не хочу. Бабушка говорит, что… – пыталась возразить я.

– Твоя бабушка всегда была идеалисткой. Наверное, поэтому осталась без жилья, без накоплений. Что она могла мне дать? Что тебе оставит в наследство? Ничего.

– Она мне оставит память о себе. Это самое важное, – заявила я.

Мама заплакала.

Я тоже сидела на корточках у стены тоннеля, закрыв руками голову, как нас учили на уроках самообороны в школе. Больше всего на свете мне хотелось остаться в этом закутке. Сидеть и ждать помощи. Но когда прекратился грохот, я заставила себя выбраться и побежала искать Аркашу. Его нигде не было. Он не отвечал на мои крики. Тогда до меня дошло – если был один закуток, практически невидимый в стене тоннеля, крошечное углубление, значит, могли быть и другие. Я бежала вдоль тоннеля, трогая стену. Нашла еще один – пусто. А в другом нащупала кого-то рукой.

– Все, Маша нас нашла, – сказал расстроенно Аркаша и включил фонарик. – Ты что должна сказать?

– Что? – не поняла я, не веря собственным глазам. Аркаша, я его нашла…

– Туки-туки Аркаша, иначе не считается, и мы опять спрячемся, – ответил мальчик.

– Туки-туки, Аркаша, – ответила я.

– И туки-туки, дядя Костя, – потребовал Аркаша.

– Туки-туки, дядя Костя, – повторила я.

– Мы тут с дядей Костей в прятки играем. Он прячется от тети Насти. А я вместе с ним. Но ты нас нашла, – объяснил Аркаша.