Сэм помрачнела, не отрывая глаз от дороги.

— Послушайте, профессор. Размышление становится проблемой только тогда, когда вы путаете его с фактом. Уж кому, как не вам, это знать.

Томас вздохнул и потер переносицу.

— Тогда попробуйте представить себе такую картину. Для него все это, вероятно, напоминает один из тех фильмов, где все, как в ловушке, очутились в доме с голыми стенами, по которому он может совершенно свободно перемещаться, даже хотя мы думаем, что все двери за…

— Что ж, по-вашему, мы должны попытаться вытащить его оттуда?

— Нет, — ответил Томас — С моей точки зрения, он представляет себе нас — всех нас — от рождения обманутых сознанием, которое само по себе смутно, иллюзорно и все такое. Он представляет нас искалеченными эволюционным наследием, тем, что мы склонны полагаться на себя, наши правила, наши цели. Ему кажется, что мы воюем с призраками…

Мир Диснея.

Одна лишь мысль об этом наполнила Томаса смутной, бесцельной тревогой, пронзила болью мужской несостоятельности, которую вы чувствуете, когда пожимаете чью-то руку, более мозолистую, чем ваша.

— Выходит, он недооценивает нас? Как по-вашему — можно это как-то использовать?

Томас потер лицо и махнул рукой.

— Нет… Послушайте, агент, я ценю, что ваша работа требует выжимать максимум практического из всего, что я говорю, но я просто думаю вслух — не больше, чем любой другой. Давайте предпримем небольшую попытку мозгового штурма, о'кей?

Судя по выражению ее лица, можно было ожидать сурового укора, но, похоже, Сэм удалось сдержаться.

— Извините, профессор… Просто это дело…

— Важно для вас. Я понимаю.

Сэм поджала губы.

— Я хотела сказать, что оно не похоже на все дела, которыми мне приходилось заниматься раньше. Я никогда не… так не выкладывалась. Ваш дружок умеет задеть за живое.

Томас почесал в затылке.

— Возможно, потому что именно это он и делает. Будет банально сказать, что у большинства психопатов своя, отличная от обычной логика, что-то, что становится их «отметиной», что можно разгадать…

Он посмотрел, как пейзаж проносится сквозь собственное отражение в стекле. Вяло попытался представить, как Нейл с Норой «отмечаются» в его постели.

— А Нейл? — спросила Сэм.

Томас взглянул на нее.

— Он убивает, чтобы убивать.

Как психолог, Томас хорошо знал, что значительная часть происходящего между людьми совершается по негласному соглашению. В какой-то момент оба предпочли больше не упоминать имени Нейла. Цель, которую преследовал при этой сделке Томас, было нетрудно представить: кому захочется говорить о своем лучшем друге, который трахается с твоей женой? Но для Сэм Нейл был единственным поводом для разговора: надо же было как-то оправдывать чек, который она получит в конце недели. Они стали обмениваться шутками и детскими анекдотами, обсуждая все, кроме Нейла.

Сэм рассказала об одном особенно мучительном деле, над которым работала несколько лет в Атланте: о серийном убийце, который зарывал трупы своих жертв — преимущественно проституток и наркоманов, торчащих на мефамфетамине, — по всему югу и центру Джорджии. Некоторым он отрезал головы, другим конечности и даже гениталии. Сэм удалось сыграть главную роль в раскрытии дела, потому что она связала его с исчезновением псов в Кониерсе. Выяснилось, что подозреваемый создавал собственные мифологические существа в творческой, хотя и ложной попытке породить Антихриста. Тогда она не могла обойтись без снотворного и нескольких месяцев у психотерапевта, причем источником повторяющихся вспышек ярости стало не столько то, что ей удалось обнаружить со своим напарником, сколько кампания по поводу пропавших без вести собак, затеянная местными СМИ во время разбирательства.