Но мне было почему-то не по себе.

В торговых рядах я проторчал целый день. Идти мне было некуда, делать нечего, кататься вокруг мне не хотелось и уж точно не хотелось ехать домой. И я бродил из магазина в магазин, купил себе чего-то на ленч, почитал пару журналов у киоска, посмотрел компакт-диски в «Мьюзик плас».

К концу дня я уже собрался было уходить, посмотрев все, что я хотел посмотреть, когда случайно оглянулся.

И тот же человек с острым взглядом глядел на меня в просвет между стойками.

Это не было простое совпадение.

Наши глаза встретились, и я ощутил, как по спине у меня пробежал холодок. Человек отвернулся и быстро пошел по проходу к выходу из магазина. Я за ним, но пока я добрался до выхода, он уже растворился в толпе, в потоке покупателей, дефилирующих с покупками мимо лавок.

Я хотел его остановить, но что я мог сделать? Побежать за ним? Позвать?

Минуту я стоял неподвижно, глядя, как он отчаянно от меня убегает, и вспоминая, как мне стало страшно от взгляда в его жесткие, холодные глаза.

Но с чего бы мне его бояться, когда он явно сам боится меня?

Но если он так меня боится, зачем он за мной крался?

Крался.

Почему я выбрал именно это слово?

Я пошел дальше. Что-то в этом человеке казалось мне подсознательно знакомым. Что-то почтя, но не совсем узнаваемое было в чертах его лица, чего я не заметил, пока не увидел его вблизи, и это меня беспокоило и тревожило весь путь до машины на стоянке и всю дорогу домой.

– А ты что, болел?

– Меня же вчера не было.

– Надо же. А я и не заметил.

Стюарт, может, и не заметил, что меня вчера не было, но он заметил, что я не выдержал указанный им срок, и вызвал меня к себе на ковер вскоре после ленча.

– Джонс? – начал он, глядя на меня из-за своего стола. – Вы не выполнили очень важную работу, которую вам поручили, имея более чем достаточный срок.

Достаточный срок? Я посмотрел на него в упор. Мы оба знали, что он врет.

– Это будет отмечено в вашей аттестации по итогам первого полугодия вашей работы.

Я собрался с духом:

– Зачем вы это делаете?

Он посмотрел на меня невинным взглядом:

– Что делаю? Настаиваю на соблюдении правил отдела.

– Вы знаете, что я имею в виду.

– В самом деле?

Я поймал его взгляд.

– Вы против меня что-то имеете?

Он улыбнулся этой наглой улыбкой спортсмена-отличника.

– Да, – признал он. – Имею.

– Что?

– Вы мне не нравитесь, Джонс. С самого начала. Вы – воплощение всего, что я презираю.

– Но почему?

– А это важно?

– Для меня – важно.

– Значит, неважно. Займитесь делом, Джонс. Я очень недоволен вашей работой. И мистер Бэнкс – тоже. Недовольны все.

«Ну и хрен тебе на рыло», – хотел я сказать. Но лишь выразил это глазами, повернулся и ушел.

Но я в это не верил.

Во-первых, я не был полностью средним. Будь оно так, будь все так последовательно, мое существование было бы понятным и предсказуемым. А в этой теории были зияющие несовпадения. Пусть мои телевизионные вкусы точно соответствовали рейтингу по Нильсену, и в газете передачи шли в том же порядке, что я предпочитал, но зато мой выбор книг был куда как далек от общепринятого.

Но тут опять: хоть мои литературные вкусы отличаются от вкусов публики вообще, они, быть может, в точности средние по группе белых мужчин моего социоэкономического и образовательного уровня.

Насколько же специфична эта штука?

У статистика бы годы ушли на то, чтобы рассортировать эту информацию и найти закономерность.