Я оглядел свою квартиру его глазами, и впервые за все время с тех пор, как я ее обставил, она показалась классной и мне самому.

Я оделся и причесался, и мы поехали есть в «Макдональдс». На трех машинах. Мы с Джеймсом поехали в «дарте» Филиппа.

Было так, будто мы всегда друг друга знали. Со мной не обращались как с посторонним или новичком, и я себя таковым не чувствовал. Я сразу ассимилировался в группе, и с моими новыми друзьями мне было уютно; это было мое место в жизни.

Даже не с друзьями.

С братьями.

Суд начинался только в девять, но мы приехали раньше, в полдевятого, и Филипп вытащил из багажника большую брезентовую сумку. Мы спросили, что там, но он только улыбнулся и промолчал, и мы пошли за ним в здание и дальше по лестнице в зал суда, где разбирались нарушения правил движения. Там мы сели сзади на места, зарезервированные для подсудимых и публики.

– Что делать будем? – спросил Джеймс.

– Увидишь, – ответил ему Филипп.

Зал стал наполняться нарушителями правил и их семьями. Вышел клерк и прочел список фамилий. В зал вошел бейлиф, за ним судья, и бейлиф представил его как Достопочтенного Судью Селвея. Объявили первое дело, и вышли полисмен и перепуганный до потери пульса негр, сообщивший о себе, что он – водитель такси, и стали обождать подробности выполнения запрещенного поворота.

В обсуждении возникла пауза. И тут Филипп крикнул:

– Судья Селвей – поц!

Судья и остальные работники суда стали оглядывать сиденья. Народу было довольно много но люди расселись по всему залу, а в нашей секции были только мы и какая-то испанская пара.

– А дочка твоя дрочит колбасой! – надрывался Филипп. Ткнув меня в ребра, он подмигнул: – Давай. Скажи чего-нибудь!

– Нас арестуют за неуважение к суду! – шепнул я.

– Они нас не видят. Они забывают, что мы здесь, как только отведут глаза. – Он снова подтолкнул меня под ребра. – Давай, скажи.

Я набрал побольше воздуху:

– Отсоси!

Судья ударил молотком и объявил:

– Хватит!

Он что-то сказал бейлифу, и тот пошел вдоль перил перед нами.

– Гвоздюк! – громко заявил Бастер.

– Хреносос вонючий! – выкрикнул Томми. Судья снова грохнул молотком. Бейлиф смотрел на нас, сквозь нас, мимо нас. Испанская пара стала оглядываться вокруг – откуда шум.

– Гвоздюк! – снова завопил Бастер.

– Говноед! – крикнул я погромче. В моем голосе звучала злость, и в голосах остальных тоже. Я до тех пор не осознавал, что злюсь, но теперь понял. Я злился неимоверно. Злился на судьбу, на весь мир, на все, что сделало меня таким, и годы гнева и унижения вырывались из меня в крике.

– Я твоей сестре в рот нассал, и она еще попросила!

– Жирножопый пидор! – надсаживался Джеймс.

Филипп открыл свою сумку и вынул несколько упаковок яиц.

Я заржал от предвкушаемого удовольствия.

– Давайте быстро, – сказал он, пуская коробки по ряду.

Мы начали бросаться. У бейлифа яйцом сбило шляпу, и тут же еще одно разбилось об его лысину. Судья пригнулся от града обрушившихся на него и на стену яиц. Я пустил одно, стараясь угодить в него, и оно влепило ему точно в грудь; на черной мантии разлетелось желтое пятно. Объявив перерыв, судья спешно скрылся в своей камере.

Почти тут же у нас кончились яйца, и Филипп подобрал сумку и встал.

– О'кей, ребята, пошли.

– Мы же только начали! – обиженно возразил Стив.

– Мы не невидимы, – объяснил Филипп.