Весь пол был усыпан мусором.

Через полчаса, потные и запыхавшиеся, отдуваясь и переводя дыхание, мы встретились у лифта.

Филипп посмотрел на разгром и широко ухмыльнулся:

– Это они заметят. Об этом сообщат. Это будут расследовать. Начало мы положили хорошее.

Он нажал кнопку лифта, двери открылись, и мы вошли.

В последнюю секунду перед закрытием дверей Филипп бросил свой ключ и пропуск на ковер второго этажа.

– Теперь возврата нет.

Я думаю, что такое чувство было у всех, но мы просто об этом не говорили. Слишком ново было это чувство, слишком сильно и чисто, и вряд ли кто-нибудь хотел разбавлять его силу обсуждением. Я лично был заведен и по-дурацки счастлив, почти бредил. Я ощущал себя непобедимым, я мог все. Как предсказывал Филипп, наш погром в Сити-холле Оранджа попал не только в городские газеты, но и в «Тайме», и в «Реджистер». Хотя наши отпечатки были повсюду – от задней двери и до разбитых компьютеров, хотя Филипп бросил там свой ключ и пропуск, хотя мы повсюду рассыпали свои визитные карточки, в каждой статье ясно говорилось, что у полиции нет ни подозреваемых, ни версий.

Нас снова игнорировали.

Я вообще-то должен был бы испытать угрызения совести. Я был воспитан в уважении к чужой собственности, и до сих пор даже не мыслил разрушать что-либо, мне не принадлежащее. Но Филипп был прав. Нарушение закона оправдано, если оно ведет к искоренению большего зла. Это знал Торо. Это знал Мартин Лютер Кинг. И Малькольм X. Гражданское неповиновение – американская традиция, а мы – всего лишь последние солдаты в долгой битве против лицемерия и несправедливости.

Я хотел разгромить еще что-нибудь.

Где угодно, все равно где.

Я просто хотел бить и ломать.

На следующий день мы встретились у меня. Все взахлеб обсуждали, что мы сделали, каждый пересказывал собственные подвиги. И не было никого, кто шумел бы больше Джуниора, нашего самого нового террориста. Он все время хихикал – смешком пацана, а не старика, и было ясно, что это было самое захватывающее событие за долгие годы его жизни.

Филипп стоял одиноко рядом с дверью в кухню, и я подошел к нему.

– Что будем делать дальше? – спросил я. Он пожал плечами:

– Кто знает? У тебя есть идеи?

Я покачал головой, удивленный не столько его ответом, сколько тоном. Остальные ликовали, наслаждались первым успехом и были готовы к следующему, но Филипп... скучал? Не могу сказать. Был разочарован? Иллюзии потерял? Все это вместе – и ничего из этого. Я посмотрел на него, и мне пришло в голову, что он может быть маниакально-депрессивным. Но и это не подходило. Такие больные либо в восторге, либо полностью подавлены. А он был слишком уравновешен.

Я подумал, нет ли у него угрызений совести.

Может быть, он чувствовал то, что полагалось чувствовать мне.

Я все еще хотел сделать налет еще куда-нибудь, нанести империи еще один удар, но подумал, что сейчас не время поднимать этот вопрос. На столе слева от меня лежала страничка «Реджистера» со зрелищными объявлениями, и я стал смотреть статью на первой странице. «Фэшион-Айленд» в Ньюпорт-Биче принимал свой ежегодный фестиваль джаз-концертов. Прошлой весной я был там с Джейн. Весь март и апрель каждый год там по четвергам на открытой сцене давались бесплатные концерты.

– Дай-ка я посмотрю, – сказал Филипп и взял у меня газету. Он начал читать у меня через плечо и, очевидно, что-то нашел для себя интересное.