– Это предоставь мне.

– Точно? Как я понимаю, для твоих целей ребенок нужен определенно живым.

– Предоставь это мне, я сказала.

Двое мужчин переносят здоровенную банку с кровью на стальной столик рядом с линзами. «Если уронят, – думает Мона, – я обосрусь». Она бы и вслух это сказала, но руки, ноги, голова словно свинцовые. Сил нет шевельнуться. Даже дышать – тяжкий труд.

– Если так не получится, всегда можно воссоздать беременность, – предлагает женщина в панаме.

– Сомневаюсь, – отзывается врач. – Думаю, ребенок погибнет при переносе. В беременности задействованы многие… системы. – Он уклоняется от подробностей, словно только почитывал кое-что на эту тему. – Один умрет, а за ним, возможно, и другая.

Женщина в панаме морщится: «Хватит глупостей».

– Хорошо.

Установив банку перед линзами, мужчины поспешно пятятся. Все, кроме, конечно, Моны и миссис Бенджамин, выстраиваются вокруг крови на серебристой столешнице.

– Я и сейчас чувствую на них Мать, – тихо говорит кто-то. – В них. Вокруг них.

– А я о чем? – Это женщина в панаме. – Она их для нас сделала. Она здесь. Она никогда нас не покидала. Она возвращается.

– Надо сосредоточиться, – напоминает кто-то из мужчин.

– Да, – соглашается женщина в панаме.

Все круглыми глазами пялятся на линзы. Потом в комнате возникает тихий звук. Не визг и не гул, а вроде бы то и другое сразу, на таких странных частотах, что у Моны, хоть она и не в силах поднять головы, слезятся глаза. И, хотя никто не смотрит на нее, она уверена, что в глазах у них сумасшедшее мельтешение…

Поверхность линз идет рябью, вроде бы прогибается.

«Они поют им, – думает Мона. – Сезам, откройся».

Гул усиливается. Банка с ее кровью словно растворяется – вот-вот замерцает, как тот крокетный шар на кинопленке. Только куда они ее отправят?

«Или, – приходит ей в голову, – они хотят перенести что-то сюда?»

Линзы всё рябят, потом становятся как бы прозрачными, и, кажется, Мона видит сочащийся сквозь их поверхность яркий чистый дневной свет.

– Получается, – говорит один из мужчин.

– Знаю, – раздраженно обрывает женщина в панаме. – Не разговаривай, сосредоточься.

Мона пытается всмотреться, что там проступает в линзах, но тут что-то толкает ее в спину.

– Вот за что держись, – шепчет голос миссис Бенджамин. Что-то протискивается под ягодицы Моны, что-то плоское, тонкое. Связанными руками она нащупывает холодный металл.

Зеркала? Может, ручные зеркальца?

Занятые линзами люди ничего не замечают. Моне видно, в чем причина: зеркала меняются, меняются, и вот в конце этой комнаты видна половина другой.

Мона, едва дыша, щурится, пытаясь понять, что видит.

Детская. Окно во всю стену, в него вливается яркий утренний свет. Стены желтенькие, занавески в оранжевый горошек, а под самым окном белая детская кроватка с подвешенным над ней мобилем. Разноцветные лошадки качаются на подвесках, игрушка выглядит на удивление старой в этой новехонькой детской.

Мона уже видела этот мобиль. Наверняка видела.

Да и все остальное в этой детской ей знакомо. Она когда-то покупала эти вещи. Точно покупала вот это декоративное деревце в углу – хотя так и не успела его распаковать. Не случилось. И она сама выбирала краску именно такого оттенка, хотя покрасить успела только половину. И заказывала через Интернет такие же дорогущие памперсы космической эры – поглощающие запахи (потому что во время беременности у нее обострилось обоняние), только потом Дэйлу пришлось их вернуть, получить деньги обратно.