Он стоит на четвереньках, сметая стекляшки в кухонное полотенце, когда слышит шипение. По чистой случайности, подняв голову, он утыкается взглядом в перерезанный шланг за плитой. И, кажется, воздух у разреза уже мерцает? И чем это пахнет?…

Округлив глаза, Норрис вскакивает и бросается вон из дома, вываливается за заднее крыльцо. Перепрыгнув изгородь, он находит щелку и в нее разглядывает дом, высматривая движение.

Он плохо представляет, как они пробрались внутрь, но кто-то наверняка вломился в дом и перерезал газовый шланг. Малейшая искра – и все взлетит на воздух. Но зачем и кому это понадобилось? Из-за того, чем он собирался заняться? Предупреждение?

На луну наплывает облачко, и Норрис рассеянно поднимает глаза вверх. И холодеет, спохватившись, что нарушил еще одно из главных правил Винка: вышел из дому ночью.

То, что он намеревался сотворить в подвале, плохо, но он ведь проделывал вещи и похуже. Может ли быть, что на самом деле они хотели выкурить его из дома в темноту, где он беззащитен?

Пока он все это соображает, через изгородь переползает мягкий мерцающий свет и окружает его. Источник света у него за спиной, и хотя Норрис знает, что смотреть нельзя, все же оборачивается.

Ниже по склону начинается лес, и среди деревьев видны огоньки, блуждающие огни, медленно вращающиеся вокруг стволов. Одни бледно-голубые, другие розоватые. Они так прекрасны, так завораживают, что Норрис, не удержавшись, идет к ним, хочет прикоснуться, взять их в руки.

Но огоньки не даются – они все время оказываются несколькими шагами дальше, и скоро Норрис углубляется в лес, под темные перешептывающиеся сосны.

Он выходит на широкую травянистую поляну. Блуждающие огни гаснут, и Норрис, растерявшись, останавливается.

Кто-то вступает на поляну с другой стороны.

Его трудно рассмотреть в слабом свете, но Норрису видится маленькая старческая фигурка в белой рубахе с коротким рукавом и красным галстуком-бабочкой, с темным пятном на месте лица. Едва он начинает узнавать пришельца, картинка гаснет, как огонек свечи, и луна вроде бы тоже тускнеет, поляну накрывает тьма, такая темная, что Норрис ничего перед собой не видит.

– Алло? – окликает он и делает шаг вперед, выставив перед собой руки, направляется к человеку на той стороне поляны.

Он, кажется, уже близко и слышит дыхание. С облегчением повернув на звук, он понимает, что это не похоже на нормальное дыхание. Как будто воздух выходит из множества ноздрей и некоторые из них забиты слизью.

Норрис останавливается. Кто-то стоит совсем рядом с ним под деревом, и это – не маленький старичок. Он видит уголком глаза – схватывает что-то приземистое, широкое, хитинистое, и сверху не голова – округлая шишка, напоминающая ему нос с зияющими проходами и синусами, а поверх двух пустот анатомические образования, которые Норрис узнает.

Глаза. Очень человеческие, очень ясные глаза со зрачком и роговицей следят за ним.

Норрис открывает рот для крика, но крик не выходит. Оно обрушивается на него, он чувствует хватку жестких негнущихся лап на спине, его притягивают, и что-то мясистое, многоголовое (как морской анемон, думает он, отбиваясь) обвивает его губы, силой раскрывает рот и червем проползает в глотку.

Потом все темнеет.

Норрис приходит в себя на рассвете. Со стоном переворачивается и приоткрывает один глаз. Он лежит на посыпанной щебенкой дорожке, и, похоже, большая часть гравия впилась ему в спину. Но больнее другое – кожу, пока он спал, словно искусали миллионы москитов. Приподнявшись, он чешется, ожидая увидеть на ладонях и предплечьях множество белых, как лягушачье брюхо, волдырей.

И замирает. Потому что на коже – или, скорее, под кожей – вовсе не комариные укусы.

Это что-то вроде жуткой грибковой инфекции, кожа изъедена черными нитями.