От старого Парсона Мэйси ждал того же, что от других, – может, даже желал, чтобы тот повел себя так же, потому что Мэйси никогда не любил старика Парсона, презиравшего все, чего они стремились достичь в Винке.

К его огорчению, Парсон ничего подобного не сделал. Он помолчал, подумал и сказал: «Верно, что никому из нас не позволено убивать другого. Или, вернее, мы это обещали, прежде чем перейти сюда. Но все ли обещали, Мэйси?»

«Как же иначе, – сказал Мэйси. – Если бы не обещали, нас бы сюда не допустили. Мы бы остались там. Значит, каждый из нас дал слово».

А Парсон сказал: «А что, если в Винке есть кто-то, кто… как тут говорят? – прошмыгнул с нами? Кто-то, живущий втайне или неспособный выбраться из того, что он есть?»

Мэйси сказал: «Такого не может быть. Кроме нас, никого нет. Все они всегда были нами, только нами и никем иным».

Парсон сказал: «Но это не так. Был иной. Еще до нас. Даже до меня и мистера Первого. Разве не так?»

Сперва мистер Мэйси растерялся. Что за бред? Старикашка свихнулся от одиночества.

А потом он сообразил, на что намекает старик, и когда эта мысль проникла в его разум, он побелел как полотно. И сказал: «Нет… нет, наверняка ты ошибаешься».

Парсон только плечами пожал.

Мэйси сказал: «Это должно быть ошибкой. Его здесь быть не может. Просто не может».

Парсон возразил: «В последнее время тут произошло немало такого, чего просто не может быть. Но если оно здесь, тогда у него есть веские причины нам вредить. И думаю, Она никаких обещаний с него не брала. Навряд ли вообще знала, что это пришло с нами. При условии, что я прав, конечно. Но другого объяснения не вижу».

Но эта мысль находит отклик в каком-то темном и жутком уголке души мистера Мэйси. Она подтверждает так много самых страшных догадок, что должна быть правдой. Что можно предпринять против такого

(лесного, своевольного и дикого)

создания. Они окажутся беспомощными. Такое создание непостижимо даже для них, а они многое постигают.

Мэйси на ходу поднимает глаза и не без удивления видит, что пришел.

На склоне холма перед ним приземистое и широкое здание середины века. Модернистский стиль, сталь и стекло, плоские крыши с широкими карнизами, окна во всю стену и нависающий над склоном голубой бассейн. Сейчас в доме темно, но Мэйси видит белые шары фонарей под стальными ребрами перекрытий и белые дизайнерские кресла, выстроившиеся на фоне изящной японской ширмы. Этому дому абсолютно не место в Винке; ему бы стоять в Палм-Спрингс или Палисадесе, а не в сонном городишке Нью-Мексико.

И Мэйси, чуть слышно вздохнув, произносит.

– Я снова дома, снова дома, джигити-джиг!

Он достает из кармана ключи, по извилистой дорожке идет между безупречной формы кипарисами (каждый подсвечен отдельным фонариком), приближается к передней двери, отпирает замок и заходит домой.

Прихожая белая-белая, ужасающе белая. Белые мраморные стены, белые мраморные полы, а то, что не белое (столы, картины), то попросту черное. Это потому, что Мэйси предпочитает дома не видеть цветов; ощущение цвета ему непривычно и раздражает.

Но сейчас он замечает цвет. Кричаще яркое пятно под ногами. Эти цвета называются «розовый» и «желтый», и Мэйси, совладав с раздражением, понимает, что видит стоящий посреди прихожей подарок в нарядной обертке. Подарок снабжен еще и непомерно огромным розовым бантом, а к банту привязана белая этикетка. Рассмотрев ее, Мэйси читает: «Скоро буду! М.»

Мэйси чешет в затылке. Это, как и внезапное вторжение цвета, для него внове – он никогда еще не получал подарков.