Открыв дверь, Мона направляет в нее луч фонаря. И с удивлением, с разочарованием обнаруживает довольно обычную скучную спальню с розовато-бежевыми стенами и лампой в кошмарных оборочках. Впрочем, Мона подозревает, что это хозяйская спальня, здесь спал сам Веринджер, и если он, как намекал Парсон, так уж берег свой ключ, вполне мог хранить его где-то здесь.

Войдя в спальню, Мона подсвечивает себе фонариком. Комната похожа на остальные помещения этого дома, не считая удивительного коридора: несколько обветшалая, скучная спальня тихого безобидного старикана. На стене артимично тикают древние ходики. Белье на кровати бледно-голубое, на окне розовые занавесочки с бахромой – странный выбор для пожилого мужчины.

Но при попытке подойти к кровати та удаляется от Моны. С каждым шагом комната делается больше. Скучные гладкие стены отступают, и скоро тиканье часов гулко отдается от массивного камня.

«Каменные стены?» – удивляется Мона.

И тут опять приходит двойное зрение: она стоит в маленькой скучной спальне и она стоит в огромной пещере черного камня, и единственный сталагмит, похожий на церковную колонну, блестит в луче ее фонаря. В многочисленных нишах тлеют огни, но ничего не освещают. А посреди пещеры Мона видит большой гладкий каменный выступ, просторный, как футбольное поле, с протертой впадиной на поверхности, словно на этот огромный стол снова и снова клали что-то очень большое и очень тяжелое.

«Здесь он спал», – подсказывает голосок в голове у Моны.

Она соглашается, хотя ей хочется поправить: не он, а оно.

Она подходит к каменному ложу. Луч ее фонаря выхватывает пляшущую в сумраке крошечную точку. Мона ощущает мощное давление на свои мысли, словно рассудок не выносит огромности этой пещеры и того, что в ней обитало, и готов сломаться…

Но Мона не ломается. Видение отпускает ее, раздвоенность отступает – или Мона вынуждает ее отступить, – и она снова оказывается в скучной хозяйской спальне, прямо перед кроватью.

Мона сознает, что это не совсем так. Она понимает, что на неком невыразимом словами уровне все здесь существует в двух измерениях, одна реальность скрывается в другой, как в русской матрешке, или, быть может, если продвинуться в одном направлении, реальность разворачивается вовнутрь – (или вовне), почти… как же это называется? – как фрактал.

Не слишком понимая, каким образом, Мона приказывает себе оставаться в спальне, а огромной каменной пещеры избегать. «Совсем как в плавательном бассейне, – думается ей, – держаться подальше от глубокого конца». Она подходит к тумбочке и заглядывает в ящики. В одном – номер «Дома и сада на юге» и упаковка «клинекса», но ключа нет. Тогда, встав на колени, Мона заглядывает под кровать. И под ней пусто, но тут ее осеняет новая мысль: приподняв простыню и запустив руку под матрас, Мона шарит под ним.

Пальцы нащупывают что-то длинное, тонкое и твердое. Сердце вздрагивает, и она, пропихнув руку дальше, хватает и вытаскивает находку.

Это ключ, точно как описывал Парсон. Почти шесть дюймов длиной, чуть ли не с двумя дюжинами невероятно сложных зубцов бородки, а плоская головка наискосок пересекается желтыми и черными полосками. На вид ключ потертый, очень старый, но Мона пальцами ощущает на головке вытисненную надпись. Подсветив себе фонариком, она пытается прочитать.

На ключе видна эмблема: атом в округлом луче света.

«Место, где вы найдете ответы, и я тоже».

– Черт побери! – Мона переворачивает ключ. На другой стороне надпись: «Кобурнская национальная лаборатория и обсерватория».

На ее месте большинство жителей Винка отвели бы глаза и удалились в дом, но миссис Бенджамин поступает совсем иначе.