– Нет! Нет! Нет!

Элиза вжалась в кресло, как затравленный зверек в угол клетки, и ненавидящим взглядом посмотрела на обоих.

– Я ничего не хочу! Я… не хочу опия. Я…

Элиза потеряла контроль над собой. Остатки выдержки и самообладания улетучились как дым. Она вскочила и бросилась вон из комнаты.

* * *

Наверху у себя в спальне Элиза села на подоконник и стала смотреть на улицу, залитую солнечным светом. Сквозь оконное стекло в комнату проникал тихий шелест древесных крон, усыпанных розоватыми соцветиями.

Риордан Дэниелс. Ее губы безмолвно прошептали имя человека, погубившего отца. Элиза никогда не придавала большого значения сплетням, но теперь вспомнила, что уже где-то слышала о нем. Ходили слухи, будто он сказочно богат и его прошлое окутано таинственным мраком. Говорили, что он дрался на дуэли, а ведь это считалось недопустимым для настоящего джентльмена.

Элиза с трудом отвела взгляд от нежных соцветий вишен и посмотрела на письмо. Торопливо распечатав его, она увидела знакомый ровный почерк отца, такой близкий и любимый, что на миг возникло ощущение неправдоподобности всего происшедшего. Элиза пробегала взглядом по строчкам, и ей казалось, что отец по-прежнему здесь, рядом с ней. «…Моя любимая девочка, сердечко мое… Я так много хотел тебе дать…»

Глаза Элизы наполнились слезами, она смахивала их с ресниц, заставляя себя читать дальше. «И вот теперь мой завод, дом – все потеряно, все несправедливо достанется этому негодяю. Я не могу вынести того, что у тебя отберут все, принадлежащее тебе по праву».

«Если сможешь, верни наше состояние», – почерк Авена Эмсела резко изменился и стал угловатым, колючим. Элиза поняла, что эти строки написаны всего за несколько секунд до выстрела.

«Верни завод Эмсела, Элиза. И помни, что я люблю тебя и всегда буду любить. Прости мне мои чудовищные ошибки и знай: совершая их, я думал только о тебе».

Внизу стоял постскриптум – единственное слово, которое вмещало в себя всю боль, отчаяние и любовь отца: «Верни».

Это послание, написанное на краю могилы, стало для нее завещанием, последней, предсмертной волей, которая должна быть исполнена. «Папа, я сделаю это. Обещаю тебе», – мысленно обратилась Элиза к отцу.

Она снова перечитала письмо, потом еще раз и еще, заучивая наизусть. Наконец Элйза свернула его и положила в выдвижной ящик комода, наперед зная, что будет хранить его, как бесценное сокровище.

«Верни завод Эмсела». Папа просит ее об этом, находясь на грани смерти. И она намерена выполнить его просьбу.

Глава 3

Спустя час Элиза стояла перед зеркалом в бледно-желтом, цвета нарцисса, шелковом платье. Переливчатая ткань, сочная, как свежий весенний луг, притягивала к себе солнечные лучи и отбрасывала нежные блики, когда Элиза разглаживала и оправляла тройной ряд кремовых лент на свободных, разлетающихся рукавах.

Девушка оглядела себя с ног до головы и вызывающе прищурилась. Нет, она не наденет траур! Не наденет, и все тут! Папа терпеть не мог темные платья. Он говорил, что они скрадывают красоту женских форм и придают лицу болезненную бледность. А однажды даже сказал в шутку, что если Элизе когда-нибудь придется оплакивать его, то пусть она наденет черное только на похороны, а в остальное время носит платья светлых, радостных тонов.

Глаза Элизы снова наполнились слезами, но она быстро смахнула их и наклонилась поближе к зеркалу, чтобы убедиться в том, что веки не покраснели и не распухли. Слава Богу, этого не произошло. Наоборот, от долгих рыданий глаза казались еще больше, ярче, их глубокая синева подчеркивала изысканную бледность лица. Элиза осталась довольна своей внешностью, ведь для выполнения ее замысла необходимо было выглядеть как можно лучше.