— Здесь живет Николь Куртелен? — проговорил он, сильно растягивая слова, так что Дженни не сразу поняла его. А имя показалось ей и вовсе незнакомым.

— Эй, голубушка, — окликнул ее незнакомец, — вы что, язык проглотили или ума не хватает ответить, как подобает?

— Дженни, — тихо сказала Николь. — Николь Куртелен — это я.

Окинув ее оценивающим взглядом, он продолжал уже не так сердито:

— Да. Ты ее дочь. — Он повернулся и исчез в темноте.

— Кто это? — удивленно спросила Дженни. — Я даже не понимаю, что он говорит. Это твой друг?

— Я вижу его первый раз в жизни. Дженни! С ним женщина!

Они бросились из дома. Николь подхватила женщину с одной стороны, незнакомец — с другой, а Дженни взялась за дорожный сундук.

Они усадили гостью в кресло перед камином. Дженни налила чая с бренди, а Николь достала из комода плед. Дженни протянула чашку еле живой от усталости женщине и тут заметила, что она похожа на Николь, как старшая сестра. На ее лице не было ни единой морщинки, кожа была гладкой и чистой, а рот — точно таким же, как у Николь — чувственным и одновременно невинным. И глаза были очень похожи, только взгляд казался безжизненным и отсутствующим.

— Ну, вот, — говорила Николь, укрывая ноги женщины пледом. Она подняла глаза и увидела удивленное лицо Дженни. Потом перевела взгляд на незнакомку. Она еще стояла на коленях, а руки ее бессознательно поправляли плед, но при виде знакомых черт глаза наполнились слезами, которые медленно, медленно потекли по щекам. — Мама, — прошептала она. — Мама. — И прижалась лицом к коленям женщины.

Дженни видела, что та никак не реагирует ни на слова, ни на движения Николь.

— А я-то надеялся, — сказал мужчина, — я надеялся, что когда она увидит дочь, то рассудок вернется к ней.

Эти слова все объяснили. Дженни поняла, что означает отсутствующий взгляд незнакомки. Ее лицо было лицом человека, который больше не хочет ничего видеть вокруг. — Можно уложить ее в постель? — спросил мужчина.

— Да, конечно, — решительно проговорила Дженни, становясь на колени рядом с подругой.

— Николь, твоя мать очень устала. Давай отведем ее наверх и уложим.

Николь молча встала. Щеки ее были мокрыми от слез, и она не могла оторвать взгляд от родного лица. Как во сне она помогла Дженни отвести мать наверх, раздеть и уложить ее. Она, казалось, не замечала, что та за все это время не произнесла ни слова.

Когда они спустились вниз, Дженни нарезала сыр и ветчину, чтобы молодой человек мог утолить голод.

— Я думала, и отца, и маму казнили, — тихо сказала ему Николь.

Он с жадностью поглощал еду.

— Только отца. Я сам видел, как это случилось. — Он не заметил, что лицо Николь исказила гримаса боли. — Мы с моим отцом пошли смотреть на казнь, как делали все. Это было единственным развлечением в Париже, и оно помогало нам забыть, что в доме нет хлеба. Но мой отец… он… как бы это сказать… Он очень романтически настроенный человек. Каждый день он возвращался в свою сапожную мастерскую и говорил мне и матери о том, что нельзя губить столько красивых женщин, что это просто позор — смотреть, как их прелестные головки скатываются в корзину.

— Нельзя ли обойтись без таких подробностей? — заметила Дженни, кладя руку на плечо Николь.

Молодой человек взял со стола горшочек с горчицей.

— Дижонская. Приятно увидеть хоть что-то французское в этой варварской стране.