— Что же вы думаете теперь делать? — не отступала женщина.

— Да что ты пристала ко мне, тебе-то что от меня надо?

Тонкие пальцы блондинки коснулись руки Болдыревой. Женщина сказала ей:

— Вы зря горячитесь, я вам только добра желаю, Здесь есть школа. Я там преподаю. Я хочу, чтобы вы научились грамоте. От этого вам никогда вреда не будет. Одна польза.

Болдырева не отвечала. Она упорно смотрела куда-то в одну точку. Потом сказала:

— Зачем мне в таком возрасте грамота, я и без нее проживу.

— А вы все же подумайте. Даже в таком возрасте не помешало бы вам прочесть своими глазами, что там написано о вас.

Разговор этот заставил Болдыреву задуматься, хотя она и пыталась остаться равнодушной. Но она почувствовала себя уставшей от вежливых, сочувственных слов, от разумно налаженной, размеренной жизни, в которую ее втягивали все, начиная от бригадира и кончая начальником. А теперь еще эта! Она покосилась на собеседницу. Захотелось побыть одной.

В общежитии швея Тамара, не соблюдая знаков препинания и старательно, медленно выговаривая слова, читала: «Отступил я два шага назад, винтовку снял, а она ноги мне обхватила и сапоги целует… После этого иду обратно, не оглядываюсь, в руках дрожание, ноги подгибаются, и дитё, склизкое, голое, из рук падает»…

На этом месте Тамара остановилась, следующий абзац начинался с трудного слова.

— Читай, читай. Лучше быть не может. Вот чудеса! А давно ли ты ни одной буквы не знала? — сказала вдруг Тамаре грузная женщина, туго подвязавшая поясницу грубым шерстяным платком с длинными кистями.

Хотя Болдырева и слушала очень внимательно чтение рассказа, она ничего толком в нем не поняла. Она больше думала о другом, о своем прошлом. Годами она не вспоминала о нем, а сейчас прошлое будто встало перед ее глазами. Она почему-то увидела себя четырехлетней девочкой, играющей в куклы в углу комнаты, в которую вбежала утром, когда все спали… И вдруг она обнаруживает, что в комнате кроме нее никого нет, а сестра и мать лежат на полу, зарубленные белым офицером. О том, что было потом, Болдырева не помнила.

— Да что это со мной? Что хотят они от меня? Будто всю жизнь мою всколыхнули…

— Девушки, на бригадное собрание! — раздался вдруг рядом чей-то голос.

Болдырева даже обрадовалась этим словам.

Став на место председательствующего, перед узкой высокой тумбочкой, бригадир Мария Каспарова сказала:

— Вот что, девушки. В нашу бригаду прибыла новенькая и, как видите, с первого же дня опозорила наш коллектив. Что же теперь будем делать?

Швеи молчали. Каспарова, ища поддержки, посмотрела на лейтенанта Гадимову и агитатора Ермолову, но и те молчали.

— Пускай ее начальство в другую колонию отправит, мы и без нее обойдемся, — ответил кто-то с места.

— Я уже просила. Пускай отправят. Я нигде не пропаду, — с вызовом ответила Болдырева.

На собрании сразу стало шумно.

— Нет, не так, — вмешалась Каспарова. Я вот что скажу: начальство определило ее в нашу бригаду ученицей, пусть у нас и учится. Никуда отправлять ее не будем. Людмиле самой нужно опомниться. И без того она всю свою молодость прокаталась. Пусть, наконец, подумает о себе.

— Может, разрешите раньше мне сказать пару слов? — поднялась пожилая швея Курочкина, одна из лучших работниц цеха, и, не дожидаясь ответа, продолжала: — В наше время слово «преступник» позорное клеймо для советского человека, хотя я и сама не смогла избежать этого позора. Как говорится, конь о четырех ногах и тот спотыкается. Справедливости ради нужно сказать, что встретили мы Людмилу просто нехорошо. Все мы должны помочь ей стать на ноги, освоить профессию, чтобы она могла честным трудом прокормить свою семью.