Мачаберидзе ходить в кабинет к майору Везирову не пришлось. Майор сам показался на другом конце цеха. Шел он не спеша, как всегда задерживаясь, то у одного, то у другого станка и подолгу беседуя с заключенными.

Мачаберидзе не стал ожидать, взволнованно подошел к Везирову:

— Я очень прошу вас, гражданин майор, — сказал он, — уберите Мазурова из бригады. Сколько же можно терпеть, ну месяц, ну два. Пусть сидит себе в доме заключения. Не место ему в колонии.

Майор отвел Мачаберидзе в сторону от гудевших и пронзительно визжавших станков.

— Вот что, уважаемый, знаете ли вы, что Мазурову дороже всего в жизни? — спросил майор и сам себе ответил: — Конечно, не знаете. А надо бы знать. Вам надо было бы знать, что в Мазурове осталось человеческого…

— Гражданин майор, я не понимаю о чем вы говорите? Я прошу вас только об одном: распорядитесь, чтобы Мазурова перевели хотя бы в неработающую бригаду.

— Терпение, Давид Захарович, терпение! — сказал майор сдержанно и поучающе. — Легче всего перевести Мазурова в неработающую бригаду. И насколько труднее найти ключ к сердцу человека. Попробуйте-ка. Давайте искать этот ключ всем коллективом, сообща. А?

…Минуты ожидания Мазурова казались майору Везирову бесконечно долгими. Наконец-то!

— Входите, входите, Мазуров, — майор сделал несколько шагов навстречу Евгению и, стараясь не выдать своего волнения, протянул ему руку. — Поздравляю вас!

Евгений с недоумением посмотрел на шутливо-строгое выражение лица Везирова. И вдруг в нем возникло предчувствие какой-то радости. Он быстро высвободил ладонь из руки майора.

— Меня так просто никто не освободит, гражданин майор, с чем это вы меня поздравляете? — спросил Мазуров.

— Евгений, — майор положил руку на плечо Мазурова, — ты начинаешь трезво оценивать вещи. Сейчас, конечно, не может быть и речи о твоем освобождении. Ничем ты его пока не заслужил. Но…

Майор подошел к ящику письменного стола и вынул оттуда серый конверт. Мазуров сразу понял, в чем дело. К горлу подкатил комок, но он молча проглотил его.

— Садитесь, пожалуйста, Мазуров. Я хочу тебя обрадовать. Я получил письмо от твоей матери. Но здесь письмо и для тебя.

О чем только ни передумал Евгений за те короткие секунды, пока майор усаживался в кресло. Везиров протянул папиросную коробку Мазурову, потом вынул из разорванного конверта письмо Варвары Васильевны и начал читать вслух:

«Дорогой Женечка! Я получила письмо от твоего начальника. Ты жив, родной!

Я мать, я все прощу тебе, но простит ли тебя твоя совесть, ведь я извелась. Кто бы мог подумать, что второй раз судьба так жестоко обойдется с тобой, да и со мной. Я часто вспоминаю, как ты рос и как росли в моем сердце заботы и тревоги за твое будущее. Если бы ты знал, как нам трудно без тебя, если бы ты хоть на одну минуту подумал о нас, ты бы, наверно, такого никогда не сделал… Но я не жалуюсь и не прошу твоей жалости, в нашем роду Мазуровых все были крепкими людьми, позора никто до сих пор не знал. И все же мне кажется временами, что судьба не так жестоко ко мне отнеслась. Вот он передо мной, Славик! Он такой же пончик, глазастый, каким был ты, завтра ему исполняется пять месяцев. Вот и ты тоже стал отцом! Ты это понимаешь?

На второй день после твоего ареста Раиса перешла жить ко мне. Она мне, как родная дочь, на Славика прямо не надышится. С рождением Славика как-то на душе стало легче — я увидела прежнюю семью Мазуровых.

Женя, пойми меня! Не забудь, что Раиса связала свою судьбу с твоей, она мать и скоро Славик спросит ее: „А кто мой папа?“ Только пойми: то, что может простить мать сыну, не простит сын отцу.