Я объяснила, как изменилась законодательная база: перестали требовать предоставления дополнительных доказательств, помимо заявления жертвы; приняли постановления о защите жертвы изнасилования, согласно которым адвокаты обвиняемого потеряли право расспрашивать женщину о ее сексуальной жизни; перестали с абсурдным упорством настаивать, что жертва должна была сопротивляться даже в том случае, если ей угрожают оружием или нападающий намного сильнее физически. Все эти перемены произошли за последние двадцать лет.

Для меня час пролетел незаметно, поскольку я подкрепляла юридические вопросы примерами из реальных дел. Когда пришло время отвечать на вопросы аудитории, мне стало ясно, что эти женщины, в отличие от более старших поколений, прекрасно понимали, что изнасилование — это преступление, которое очень сильно влияет на жизнь человека. Ни одна из них — я готова была поспорить — никогда не имела дела с сексуальной агрессией. А ведь все, с кем я общалась в последнее время, могли рассказать о знакомой или родственнице, взрослой или несовершеннолетней, которая испытала на себе то или иное насилие, подпадающее под юрисдикцию моего отдела.

Я попросила задавать вопросы тех, кто поднимал руки, а члены комитета Лидди Максвейн ходили по рядам и собирали карточки, которые можно было взять на столике у двери. Женщины писали вопросы на карточках, которые потом передавали мне.

— Вот хороший вопрос, — и я зачитала с верхней карточки: — «Насколько важно использование в вашей работе анализа ДНК?» — Я отвечала на этот вопрос с энтузиазмом, который не слишком вязался с разочарованием из-за того, что в деле Доген у нас нет таких данных. — ДНК на сегодняшний день — это наиважнейшая улика. Мы можем использовать ее, когда на или в теле жертвы обнаруживается семенная жидкость. В этом случае мы можем провести идентификацию или подтвердить причастность опознанного жертвой преступника. Подобное опознание снимает груз ответственности с потерпевшей — теперь это не просто ее слова. Кроме того, такие данные могут использоваться, чтобы исключить подозреваемых, не причастных к преступлению. Если адвокат защиты скажет мне, что в день изнасилования его клиент был в Огайо, то я просто-напросто попрошу его, чтобы подзащитный сдал образец крови. Если он не тот, кого мы ищем — то есть если ДНК не совпадет, — то мы не станем производить арест. Также подобные методы позволяют нам подходить к делу творчески. За последние несколько месяцев осудили четверых насильников, вину которых невозможно было доказать иначе, потому что их жертвы либо были слепыми, либо преступник успевал завязать им глаза. Десять лет назад мы называли этот метод технологией будущего. Что ж, это будущее наступило, и теперь нам гораздо легче раскрывать подобные преступления и наказывать виновных.

Я просмотрела еще две карточки, где спрашивали, как ведение таких дел влияет на мою безопасность и личную жизнь. Извините, девочки, это я на публике не обсуждаю.

— А вот вопрос о приговорах насильникам. На него нельзя ответить однозначно, ведь подобные преступления квалифицируются по-разному, к тому же часто обвиняемые уже имели судимости, поэтому им назначают более длительные сроки заключения. — Но я все равно минут пять порассуждала о сроках, которые даются при различных видах изнасилования.

Мне на помощь пришла Лидди Максвейн. Она встала рядом со сценой и объявила, что у нас осталось времени только на три вопроса.